– Ты этим ребёнка кормишь?
Зоя Тарасовна держала мою кастрюлю на вытянутых руках и смотрела в сторону, будто из неё несло не куриным супом, а бедой.
– Это суп, – сказала я. – Вчерашний.
– Вчерашний.
Она открыла кран и вылила всё. Я стояла в двух шагах и успела бы перехватить. Не стала: в коридоре Уля натягивала колготки и слушала каждое слово.
– Ульяна, иди сюда, бабушка тебе яблочко порежет! – крикнула свекровь в коридор. И повернулась ко мне, уже тише: – Рита, я тебе третий раз говорю. Вчерашнее детям не дают.
– Дают.
– Не дают.
Кастрюлю она поставила в мойку вверх дном и пошла дальше. В гости она не приходила никогда. Она приходила с обходом: холодильник, ванная, потом Улина комната.
– Хлопья. Сахар один, – донеслось из кухни.
– Она их ест.
– Ест, потому что варить некому.
Свои ключи у неё остались с позапрошлого года, когда она сидела с Улей до сада. Дверь она открывала сама и в дверь никогда не звонила.
Свекровь вышла в коридор, провела пальцем по верху дверного косяка и показала мне подушечку. На ней лежала серая полоска.
– Видишь?
– Вижу.
– А комиссия увидит?
Я засмеялась. Правда засмеялась, в голос, потому что это звучало как в передаче по второму каналу.
– Какая комиссия, Зоя Тарасовна?
– Есть же органы, – сказала она спокойно, без обиды, как говорят о погоде. – Опека. Они ходят и смотрят, как ребёнок живёт. Придут и посмотрят.
– Пусть приходят.
– Придут.
Уля вышла из комнаты в одной колготке, вторую держала в кулаке. Зоя Тарасовна присела перед ней и стала натягивать колготку сама, быстро и крепко, как на куклу.
– У бабушки тебе будет хорошо, – сказала она внучке. – У бабушки всё для тебя есть.
– Мам, а мультик когда?
– После завтрака, – ответила я и забрала вторую колготку.
Свекровь поднялась, держась за косяк. Колени у неё щёлкнули.
– У меня Гришина кроватка стоит до сих пор, – сказала она. – И коляска, и ковёр, и одежда вся. Я за сорок лет ни одной нужной вещи не выбросила, Рита. У меня всё есть. Понимаешь ты это или нет?
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь.
Она пошла обуваться. Сапоги у неё были хорошие, дорогие, купленные лет пятнадцать назад и до сих пор как новые, – она и обувь умела хранить.
– Гриша тебе каждый месяц три тысячи присылает, – сказала она от двери. – На ребёнка. А ты ходишь и жалуешься всем, что тяжело.
– Три тысячи, – сказала я. – Ботинки Уле осенью – две девятьсот. Хватило этих ботинок ровно на месяц, она из них выросла. Дальше сами считайте.
– Я считать умею.
– Тогда посчитайте ещё одно. Ключи отдайте.
Она замерла с незастёгнутым сапогом.
– Какие ключи?
– От моей двери. Вы их брали, когда с Улей сидели. Уля в сад пошла в позапрошлом году. Отдайте.
Зоя Тарасовна выпрямилась и посмотрела на меня сверху вниз, хотя ростом была мне по плечо.
– Ключи у меня от внучки, – сказала она. – А не от тебя.
И вышла, не застегнув сапог.
Вечером позвонил Гриша.
– Мать плачет, – сказал он. – Говорит, ты её из дома выставила.
– Я попросила ключи.
– Рит, ну ты чего. Это же мать. Мать – одна.
Я положила трубку и пошла варить суп заново.
***
Во вторник из сада мне позвонили в половине пятого.
– Маргарита Львовна, Ульяну забрали в четыре, – сказала воспитательница. – Бабушка. Она же у вас в списке.
Список я писала сама, два года назад, своей рукой. Тогда это было удобно.
Я приехала к саду в шесть. Они сидели на площадке у крайней горки: Уля в расстёгнутой куртке, Зоя Тарасовна рядом на скамейке, в пальто, прямая, как на приёме у главного врача. Вокруг стояли ещё три мамы с колясками.
– Вот, – сказала свекровь на весь двор, когда я подошла. – Ребёнок с четырёх часов на улице. А мать в шесть.
– Я работаю до пяти.
– Все работают.
Уля сползла с горки и уткнулась мне в живот. Куртка была холодная, и руки у неё были холодные.
– Зоя Тарасовна, почему вы не позвонили?
– А зачем? – Она поправила воротник. – Я бабушка. Я имею право. И скажу больше: я буду ставить вопрос. Ребёнок ходит в стоптанном, ест из вчерашнего, мать приходит затемно. Пусть люди посмотрят и решат.
Одна из мам отвернулась и стала слишком внимательно застёгивать чехол коляски.
– Каких людей вы зовёте? – спросила я.
– Тех, кто разбирается.
Я застегнула на Уле куртку до самого горла и взяла её за руку.
– Уля, поехали домой.
– Бабушка обещала мороженое.
– Дома есть.
Мы прошли мимо скамейки. И я не сказала ни слова – ни ей, ни тем трём женщинам. Это, наверное, была моя ошибка. Молчание в нашем дворе читают как признание.
Утром в среду я пришла к заведующей до работы и написала заявление: забирать ребёнка имеет право один человек – мать.
– А бабушку совсем убираем? – переспросила заведующая, не поднимая головы.
– Совсем.
Фамилию свекрови вычеркнули из списка при мне, синей ручкой, и я смотрела, как её вычёркивают.
Оттуда я поехала не на работу, а в мастерскую у рынка. Замочник приехал в тот же день к семи, вынул старый цилиндр за десять минут и поставил новый.
– Ключей сколько делать?
– Три.
Свекрови я позвонила сама. Не стала ждать, пока она придёт и станет ковыряться в двери на глазах у соседей.
– Зоя Тарасовна, я сменила замок.
Пауза была долгая.
– Ты мне не откроешь дверь?
– Открою. Когда вы позвоните и я вас позову.
– Ты пожалеешь, – сказала она и положила трубку.
В четверг приехала Алла, старшая сестра Гриши. Она всегда приезжала без предупреждения и всегда на пять минут.
– Ритуль, займи пять до двадцатого, – сказала она с порога, не разуваясь. – У меня Мишке на сборы, я закрутилась.
Я дала. Она сунула деньги в карман пуховика и уже от двери сказала:
– Ты, кстати, подай на Гришку в суд. Чего ты мучаешься с этими копейками? Тебе присудят нормально, он же зарплату белую получает.
– Не буду.
– Почему?
– Не хочу у них ничего просить.
Алла пожала плечами так, будто я отказалась от бесплатного.
– Ну смотри. Мать, кстати, совсем плохая стала. Ты с ней помягче, ладно? А то мне ещё и это разгребать.
Она уехала. Двадцатое прошло, деньги не вернулись, и больше про них никто не вспоминал.
В пятницу вечером в дверь позвонили. Потом ещё раз, длинно, не отпуская кнопку.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояла Зоя Тарасовна с сумкой из «Пятёрочки» и держала перед собой связку своих ключей, как доказательство.
– Открой, – сказала она в дверь. – У меня тут курица.
Я открыла на цепочку.
– Здравствуйте.
– Ты мне дверь испортила.
– Я замок сменила. Я вам говорила.
Дверь напротив приоткрылась. Соседка вышла выносить мусор – ведро у неё было пустое.
– Люди добрые, – сказала свекровь, не оборачиваясь, но громче. – Бабушку к внучке не пускают.
– Вас пускают, – сказала я. – Заходите. Только курицу заберите обратно, у нас есть.
Она не зашла. Она стояла и держала эти ключи, и я вдруг увидела, что у неё трясётся кисть – мелко, как у старого человека, а не как у злого.
– Зоя Тарасовна, приходите в воскресенье к двум. Я блины пожарю.
– Я тебе не на блины хожу, – сказала она. – Я хожу смотреть, как ребёнок живёт.
Сумку с курицей она оставила под дверью. Я занесла её и убрала в морозилку, и она там лежала ещё долго, потому что готовить из неё я не смогла.
Уля в тот вечер сидела на полу и переодевала кукол.
– Мам, а почему бабушка меня к себе никогда не берёт?
– Не знаю, Уль.
– У неё ремонт, – сказала дочь и стала натягивать кукле платье. – Она говорит, там ремонт и ходить нельзя.
В четверг через неделю в дверь позвонили в одиннадцать утра.
***
Я была дома – взяла отгул, чтобы отвести Улю к стоматологу. На плите стоял суп, я его как раз посолила.
На площадке стояла женщина лет сорока в сером пальто, с папкой под мышкой.
– Специалист отдела опеки и попечительства, – сказала она и раскрыла удостоверение. – К нам поступило обращение. Мне нужно осмотреть жилищные условия ребёнка. Вы позволите пройти?
– Проходите.
Она разулась, хотя я не просила. Дальше было вот что: она прошла по всем комнатам, посмотрела, где Уля спит, открыла холодильник, спросила, чем я кормлю ребёнка, есть ли у неё отдельное спальное место, где лежат лекарства, есть ли горячая вода. Записывала она в бланк, стоя, положив папку на подоконник.
– Кровать одна?
– Одна. Вот эта. Моя – в той комнате, диван.
– Ребёнок в саду?
– В сто четвёртом, вторая группа.
Уля сидела на кухне и болтала ногами. Женщина посмотрела на неё и спросила обычным голосом, не строгим:
– Ульяна, тебе дома хорошо?
– Хорошо, – сказала Уля. – У нас суп.
Я стояла у косяка и держалась за него рукой, потому что ноги стали чужие. Один раз за всё это время. Больше не повторялось.
– Условия нормальные, – сказала специалист, дописав. – Вы не волнуйтесь. Я обязана выйти по каждому обращению, такой порядок.
– А кто обратился?
Она подняла глаза от бумаги. Помолчала.
– Заявление я вам не покажу. Но заявитель – отец ребёнка. Григорий Юрьевич.
Кухня не поплыла, ничего такого не было. Просто стало очень тихо, и слышно было, как в трубе течёт вода у соседей сверху.
– Она его подписать заставила, – сказала я.
– Этого я не знаю. Подпись его.
Я спросила то, ради чего, наверное, и держалась за косяк:
– А бабушка может забрать ребёнка себе? Она так говорит.
– Нет, – ответила женщина и закрыла папку. – При матери, которая жива, дееспособна и родительских прав не лишена, – нет. Место жительства ребёнка меняет только суд, и только между родителями. Бабушка тут вообще не сторона.
– А условия у неё кто-нибудь смотрит?
– Мы обследуем то жильё, где ребёнок живёт. – Она надела туфли. – Если когда-нибудь встанет вопрос о передаче ребёнка кому-то другому, будут смотреть и там. Ответ заявителю уйдёт в течение месяца.
Она ушла. Суп на плите к тому времени перекипел.
Гриша ответил с третьего гудка.
– Ты подписал заявление в опеку?
Он молчал секунд пять.
– Рит, я не читал. Мать привезла, сказала – это чтобы тебе помогли, чтобы разобрались по-человечески. Я на кухне подписал, на углу стола. Я даже не понял, что это туда.
– Ты фамилию мою в бумаге видел?
– Видел.
– И подписал.
– Мать – одна, Рит! – крикнул он. – Она за внучку боится! Что мне было, ей в лицо сказать, что она дура?
Вот на этом месте я и сделала то, о чём некоторые, наверное, скажут: дура тут ты. Я не отказала им от дома. Я не сказала «общаемся через суд» и не положила трубку.
– Приезжай в субботу, – сказала я. – Вдвоём с матерью. Раз уж вы начали разбираться – давайте разбираться.
– Вот и правильно. По-семейному.
– И ещё. Пусть она возьмёт с собой ключи от своей квартиры.
– Зачем ключи?
– Затем.
Через час позвонила Алла. Она всегда знает всё раньше всех и всегда звонит в девять вечера.
– Ритуль, мне Гришка сказал. Вы чего там затеяли?
– Разговариваем.
– Ты мать не добивай, ладно? Ей шестьдесят два. – В трубке щёлкнула зажигалка. – Она, между прочим, всю жизнь на две работы ходила, чтобы нас поднять.
– Я помню.
– Ну вот. – Пауза. – Слушай, а ты Мишку в субботу не заберёшь с бассейна? Мне в другой конец надо, я разрываюсь.
– Не в эту субботу.
– Ну ладно, ладно.
Про пять тысяч она не вспомнила. Я тоже не стала.
***
В субботу они приехали в полдень. Гриша в куртке нараспашку, с ключами от машины в кулаке. За ним свекровь – в том же пальто, а в руке у неё была клетчатая сумка. Пустая, сложенная вдвое.
– Собери девочке вещи, – сказала Зоя Тарасовна с порога. – Пусть поживёт у нас, пока тут всё решается. Ребёнок не должен при этом присутствовать.
– Мам, ну подожди ты, – сказал Гриша.
– Что ждать? Мы приехали и говорим прямо. – Она поставила сумку на пол и расправила её ногой. – Гриша отец. Он имеет право забрать ребёнка к себе. А у меня для неё всё есть.
Уля вышла из комнаты с куклой и остановилась.
– Здравствуй, бабушка.
– Здравствуй, солнышко. Собирайся, поедешь к бабушке.
Я взяла Улю за плечо и завела обратно в комнату, к куклам. Дверь оставила открытой.
– Хорошо, – сказала я, вернувшись в коридор. – Собираемся.
Гриша поднял брови. Свекровь – подбородок.
– Вот и умница, – начала она.
– Только сначала съездим и посмотрим, куда вы её везёте, – сказала я. – Как положено. Вы же хотели, чтобы посмотрели, как ребёнок живёт. Вот и посмотрим на ваши условия. Заодно.
Стало очень тихо.
– Это ещё что за концерт? – спросила Зоя Тарасовна.
– Гриш, – я повернулась к нему. – Ты когда последний раз был у матери дома?
Он открыл рот. Закрыл. Посчитал что-то в уме, глядя в потолок.
– Ну… летом. В позапрошлом. – Он потёр щёку. – Мам, а правда. Я к тебе всё приезжаю и у подъезда стою.
– У меня ремонт, – сказала свекровь.
– Полтора года ремонт?
– У меня. Ремонт.
Гриша посмотрел на мать, потом на пустую сумку на полу.
– Поехали, – сказал он. – Десять минут делов. Мам, ну правда, чего ты.
Ехали молча. Уля сидела сзади со мной и смотрела в окно, потому что в машине у папы она каталась редко и ей это было интересно.
Дом был обычный, пятиэтажка за автобусным кругом. Пятый этаж, лифта нет. На площадке пахло чужим борщом и штукатуркой.
Свекровь стояла у двери и не доставала ключи.
– Завтра, – сказала она. – Сегодня я не готова принимать.
– Мам, открой.
– Гриша, я сказала – завтра.
– Мама, открой дверь.
Она достала ключи. Уронила. Он поднял их первым и открыл сам.
Дверь пошла внутрь и стала. Открылась она на ширину ладони – не больше. Что-то держало её с той стороны, мягкое и тяжёлое.
Гриша надавил плечом. Щель стала чуть шире. Он протиснулся боком, и я услышала, как он там встал.
– Мам, – сказал он оттуда. – Мам, что это?
Я вошла следом. И завела Улю за руку.
От двери в глубину квартиры шла тропинка шириной в одну ступню. По обе стороны от неё стояли коробки – друг на друге, до потолка, перевязанные бечёвкой и скотчем. Между коробками были втиснуты тюки в простынях. Газеты лежали пачками мне по пояс. У вешалки стояли пакеты, набитые пакетами, и их было столько, что вешалки не было видно вообще – только рукав чьего-то пальто торчал сверху.
Пахло пылью, старой тканью и валерьянкой.
– Тут пройти-то нельзя, – сказал Гриша откуда-то из глубины. – Мам, тут пройти нельзя.
На кухне работала одна конфорка. Остальные три были заставлены кастрюлями, а на кастрюлях стояли коробки. Вдоль стены до самого окна поднимались вымытые стеклянные банки, ряд к ряду, и окно они закрывали до середины.
В комнате, которая когда-то была Гришиной, я увидела рулон ковра, поставленный стоймя. Из-под тюков торчала одна деревянная ножка и круглый набалдашник.
– Вот кроватка, – сказала Зоя Тарасовна за моей спиной. Голос у неё был почти счастливый. – Я же говорила. Целая стоит.
– Мам, ты где спишь? – спросил Гриша.
Она не ответила.
– Мама. Ты где спишь?
– На кухне, – сказала она. – На диванчике. Мне много не надо.
Уля держала меня за два пальца. Она подняла голову и спросила:
– Мама, а где тут моя комната?
Я достала телефон и включила камеру.
Я снимала коридор, тропинку, банки, плиту, кроватку под тюками. Снимала не спеша, поворачиваясь на месте, и ничего не говорила в кадр. Свекровь шла за мной и кричала, что это хорошие вещи, что это всё нужное, что она это внукам берегла, что я залезла в чужой дом и не имею права.
– Выключи! – сказала она. – Выключи сейчас же! Ты не смеешь!
– Смею.
– Ты откуда вообще знала?!
– В апреле прошлого года я заносила вам сумку с яблоками, – сказала я, не опуская телефон. – Помните? Вы меня дальше порога не пустили. Дверь тогда открылась ровно вот на столько же.
Гриша стоял в проходе между коробками и держался рукой за стену. Он был белый.
– Рит, – сказал он. – Рита, я не знал. Я клянусь тебе, я не знал. Я эту бумагу подписал не глядя, я… Прости меня. Я буду платить нормально, по-человечески, и приезжать буду. Слышишь?
– Слышу.
– Ты только удали, ладно? Ну зачем это. Это же мать.
Я убрала телефон в карман.
– Не удалю. В понедельник я отнесу это туда же, куда ты носил заявление. Вы хотели, чтобы пришли и посмотрели, как живёт ребёнок. Придут и посмотрят. Только не ко мне.
Зоя Тарасовна села на тюк, стоявший у стены. Пальто задралось, и стало видно её хорошие пятнадцатилетние сапоги.
– Это всё хорошие вещи, – сказала она уже тихо, никому. – Это всё пригодится.
Они уехали на его машине первыми. Мы с Улей вышли последними и остановились на площадке пятого этажа. Лампочка над дверью мигала и не могла разгореться. Я прижалась затылком к холодной стене и стояла так, пока не отпустило плечи. Потом взяла Улю за руку, и мы пошли вниз пешком, считая ступеньки вслух, как она любит.
***
Прошло две недели. Из опеки мне пришёл ответ: условия проживания ребёнка удовлетворительные, оснований нет. Бумагу я убрала в папку с медицинской картой.
Гриша привёз ботинки на вырост и пятнадцать тысяч. Звонил дважды: первый раз спрашивал, как Уля, второй – просил всё-таки удалить видео, потому что мать не спит. Не удалила.
Свекровь мне не звонит. Соседкам своим она рассказывает, что невестка обманом влезла к ней в квартиру и всё вынесла на телефон. А ещё она написала жалобу на тех, кто к ней приходил, – и комиссия к ней выйдет ещё раз, в декабре. Чем это кончится, не знает никто, и я не знаю тоже.
Алла деньги не вернула и на звонки не отвечает с той субботы. Про мать свою она со мной больше не разговаривает, и у неё всё хорошо.
А Уля вчера вечером спросила, почему у бабушки нельзя ходить по полу.
Суп я варю по воскресеньям. Кастрюля стоит на плите открытая, и дверь в кухню открыта до самой стены.
Вещи жены отдал добрым людям