— Юлька, я твой отец, ты обязана. Мне на операцию двести пятьдесят надо, иначе помру. По закону положено.
Юлия не подняла головы от журнала записи. Дочеркнула фамилию клиентки на четырнадцать тридцать и только потом посмотрела на стойку. Возле ресепшена её салона, в понедельник, в обеденный перерыв, стоял человек, которого она видела последний раз лет тридцать назад. Геннадий. Биологический.
— Что молчишь? Отца не узнала?
Узнала. По голосу даже раньше, чем по лицу. Лицо-то поплыло — обвисло, в красных прожилках, под глазами мешки. А голос остался прежний: требовательный, с этой нотой, будто ему все вокруг должны с самого утра.
На нём была кожаная куртка-косуха, лет двадцать как вышедшая из моды, с потрескавшимися рукавами, и борсетка на ремне через плечо. На пальце — печатка из жёлтого металла, широкая, с гравировкой, какую носят, чтоб видели издалека. Юлия скользнула по ней взглядом и вернулась к журналу.
— У меня перерыв двадцать минут, — сказала она. — Говорите быстрее.
— Я и говорю! — он повысил голос. — Двести пятьдесят тысяч. Сердце, клапан менять. Без операции — всё, отъездился. А ты тут, гляди, в шоколаде. Салон целый. Дочь у отца в долгу, это и ежу понятно.
Администратор Света замерла за стойкой с чашкой. Маникюрша Рита в зале перестала пилить ногти клиентке и обернулась. Геннадий это заметил и обрадовался зрителям — расправил плечи, заговорил громче.
— Тридцать лет тебя растил, а она «быстрее»! Совесть-то есть?
Юлия подняла бровь. Тридцать лет. Любопытная арифметика.
Ей было четыре, когда он ушёл. Не «развелись по-взрослому», а собрал сумку и уехал к женщине на Гайву, и больше не появлялся — ни на дни рождения, ни на выпускной, ни на похороны бабушки. Растила её мать, на двух работах: днём в регистратуре поликлиники, вечером — мыла полы в той же поликлинике. Алименты он не платил ни рубля. Юлия знала точную сумму долга — мать ей как-то показала бумагу. Сто восемьдесят семь тысяч на тот год, плюс пени. Цифра въелась в память, как въедается то, на что в детстве не хватило.
— Двести пятьдесят, — повторил Геннадий, словно она не услышала. — Я узнавал, мне юрист сказал: дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. По закону! Статья есть!
«Юрист сказал». Видимо, тот же, что насчитал ему тридцать лет отцовства.
— Сёмочке моему я бы не побежал, — добавил он зачем-то, и осёкся.
— Сёмочке? — переспросила Юлия ровно.
Так у него, значит, есть Сёмочка. Сын от той, с Гайвы. Которому он, в отличие от дочери, не побежал бы.
— Это другое! — он махнул рукой. — Сёма сам еле концы сводит, у него ипотека. А у тебя — вон, целый салон!
— Салон в аренде, — сказала Юлия. — И кресла в кредит. Но это вас, кажется, не касается.
— Не дерзи отцу!
В зале клиентка Риты тихо собрала сумку и пересела ближе к выходу, делая вид, что разглядывает витрину с лаками. Света за стойкой смотрела на Юлию во все глаза.
— Я тебе жизнь дал! — Геннадий уже не говорил, а почти кричал, и красные прожилки на лице налились гуще. — Без меня бы тебя на свете не было! Это понимать надо! Родная кровь — это святое! А она мне тут — «аренда»! Двести пятьдесят, или я тебя по судам затаскаю! Имею право!
Вот теперь — та самая фраза.
— Я твой отец, и ты, дочка, обязана меня содержать! Хоть тресни — обязана!
Салон затих. Фен в дальнем кресле кто-то выключил. Юлия положила ручку. Встала. Прошла в подсобку за стойкой, где у неё стоял маленький сейф для документов и выручки.
Геннадий, решив, что дочь пошла за деньгами, сразу сбавил тон:
— Ну вот, давно бы так. И не двести пятьдесят даже, ладно. Хотя бы двести. Я ж по-родственному.
Ещё ничего не получив, он уже торговался и распоряжался.
Юлия вернулась. В руках — не конверт. Два листа.
Первый положила на стойку перед ним.
— Решение Свердловского районного суда города Перми. Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. О лишении вас родительских прав. Мать подавала, когда вы три года не объявлялись.
Положила второй.
— Постановление о расчёте задолженности по алиментам. Сто восемьдесят семь тысяч на момент моего совершеннолетия. Плюс пени. Вы их так и не выплатили.
Геннадий смотрел на листы. Губы шевельнулись, но звука не вышло.
— Закон, про который вам юрист рассказал, — продолжила Юлия тем же будничным тоном, каким называла клиенткам цену за окрашивание, — он работает в обе стороны. Дети не содержат родителя, которого лишили прав. И который от алиментов уклонялся. Можете уточнить. У другого юриста.
Печатка на его пальце звякнула о край стойки — рука дёрнулась к листу и замерла на полпути. Он так и не дотронулся. Опустил руку обратно.
— Это… это мать тебе наговорила, — выдавил он. — Настроила.
— Это суд решил. В восемьдесят пятом. Мне было четыре. Наговаривать я тогда не умела.
Света за стойкой беззвучно охнула. Геннадий обвёл глазами салон — зрителей, на которых пять минут назад так рассчитывал. Зрители молчали. Маникюрша Рита смотрела в пол. Клиентка у выхода отвернулась к витрине.
— Я ещё вернусь, — сказал он, но уже без напора, в пустоту.
— Документы заберите, — Юлия пододвинула листы. — Это копии. Оригиналы у меня.
Он не взял. Толкнул дверь плечом и вышел. Колокольчик над входом дёрнулся и затих.
В салоне с минуту стояла тишина. Потом Рита тихо сказала клиентке: «Извините, продолжаем», — и снова зажужжала пилочка.
— Юль, это правда отец? — шёпотом спросила Света.
— Биологический, — сказала Юлия и убрала листы обратно. — Что не одно и то же.
Прошло две недели.
Двоюродная сестра Юли, Алёна — та, что работает в МФЦ и про всю родню знает раньше самой родни, — позвонила в субботу.
— Юль, ты сидишь? Гена-то твой заявление подал. В мировой суд. На взыскание алиментов с тебя. «На содержание нетрудоспособного родителя».
— Знаю про такую статью, — сказала Юлия.
— Так его развернули! Прямо на заседании. Как только пристав достал решение о лишении прав — судья двух слов не дала сказать. Отказ. Он там, говорят, шумел, кричал, что дети неблагодарные пошли. Вывели.
Юлия слушала, держа телефон плечом, и одновременно протирала зеркало у второго кресла.
— А Сёмочка его на заседание не пришёл, — добавила Алёна. — Гена, говорят, ему звонил денег на юриста занять — тот трубку перестал брать. Так что родная кровь святое, пока за чужой счёт. Света твоя, кстати, всем в маникюрной рассказывает, как ты ему те два листа выложила. Рита уже третьей клиентке пересказала.
— Бывает, — сказала Юлия.
Положила трубку. Дотёрла зеркало. Проверила сейф — оба листа на месте, в файле, в отдельном кармане папки. Захлопнула дверцу, повернула ключ. Ключ опустила в карман рабочего фартука.
Вышла в зал, накинула на кресло пелерину и кивнула вошедшей клиентке:
— Проходите, Тамара Геннадьевна. Как обычно?
Партнерские роды