Раиса Николаевна подняла рюмку с наливкой первой, хотя пить ей второй год нельзя.
— Ну, за то, что все собрались. Редко ведь, редко. Валерочка вон приехал — я уж и не чаяла.
Валерий сидел напротив матери, спиной к окну, и Марина видела, как у него дёрнулась щека. Восемьдесят два года справляли скромно: салаты в советском хрустале, курица, торт из «Пятёрочки» по акции — Ирина принесла, поставила в центр так, чтобы этикетку не видно.
— Мам, мы каждый месяц приезжаем, — сказал Валерий.
— Каждый месяц. — Раиса Николаевна опустила рюмку, не пригубив. — А Ирочка ко мне через день. Через день, Валера. Магазины на ней, семья, а она — ко мне. Ты бы её пожалел.
Ирина скромно опустила глаза в тарелку.
— Мам, ну ты не начинай, — сказала она тоном, каким уговаривают ребёнка не капризничать. — У Валеры своя жизнь.
Свой человек за столом всегда знает, когда опустить глаза, а когда — поднять.
Валерий налил себе минералки. Марина смотрела на мужа — на этого шестидесятилетнего полковника в отставке, который тридцать лет командовал людьми, а перед матерью делался восьмилетним.
— Мам, у меня внуки от Марининых. Дача. Огород.
— Ах, огород. — Раиса Николаевна поджала губы, и в этом движении было столько отработанной скорби, что Марина едва не улыбнулась. — Огород важнее матери. Ну-ну. Я понимаю. Я больная, я обуза. Кому нужна старуха с диагнозом.
За столом стало тихо. Аркадий, Иринин муж, поёрзал и потянулся к салату. Влад, тридцатичетырёхлетний внук, сидел в телефоне, не поднимая головы.
— Раиса Николаевна, вам нельзя волноваться, — сказала Марина. — Давайте я вам чаю.
— Чаю. — Свекровь повернулась к ней вся, разом. — Мариночка, ты Валерочку совсем ко мне не отпускаешь. А он у меня один сын. Один. У вас там свой мирок — дети, внуки, дача ваша. А я тут одна.
— Он взрослый человек, — ровно ответила Марина. — Никто его не держит.
— Одна, — повторила Раиса Николаевна, будто не расслышав, и промокнула сухой глаз салфеткой.
Ирина наклонилась к Марине через угол стола. Сказала негромко — но так, чтобы долетело до всех:
— Мариш, ты бы хоть почаще привозила. Мама скучает. Тебе-то не сложно, ты ж не работаешь.
Марина поставила вилку на скатерть.
Тридцать два года стажа. Старший бухгалтер в проектном институте, последние одиннадцать лет — заместитель главного. Уволилась год назад — сама, по собственному, — когда Раисе Николаевне поставили диагноз и стало ясно, что кто-то должен возить её на химию, на КТ, на приёмы, ждать в коридорах, разбираться с направлениями. Ирина не могла: магазины. Валерий работал вахтой в области. Осталась Марина.
— Не работаю, — сказала она.
Не вопросом. Просто проверила слово на вкус.
— Ну, в смысле, дома же теперь, — Ирина уже поняла и отыграла назад, замахала рукой. — Я не в обиду.
— Ясно.
Марина отпила воды. Внутри поднималось — горячее, злое, — но она держала. Не здесь. Не за этим столом, где старуха с онкологией второй год играет главную роль в спектакле, который сама же и поставила.
Валерий вдруг заговорил — тихо, глядя в тарелку:
— Марин. Ты знаешь, мне в восемь лет пальто не купили. Ирке — новое, драповое, с воротником. А мне — «в старом ходи, ты мальчик, тебе не позорно».
— Валера! — Раиса Николаевна всплеснула руками. — Что ты за ерунду. Какое пальто, сорок лет прошло.
— Пятьдесят два, мам.
Он это сказал и опять замолчал. Марина знала мужа двадцать лет и первый раз слышала, чтобы он вслух вспоминал такое при матери.
Разговор кое-как поплыл дальше. Аркадий рассказывал про новую точку в Северном районе, Ирина поддакивала, Раиса Николаевна вставляла, какая у неё дочь молодец, вся в отца-хозяйственника. Влад встал из-за стола.
— Пойду покурю.
Он вышел на балкон, притворил дверь неплотно. Через стекло было видно, как он прижал телефон к уху.
И тут из угла гостиной, где на тумбе стояла чёрная колонка «умного дома», раздался его голос — громкий, чуть с металлом, на всю комнату.
— Ань, я тут у бабки. Скука смертная.
Все повернулись к колонке. Аркадий побледнел — он на прошлой неделе настраивал этот «умный дом», связал колонку с машиной Влада, стоявшей под окнами, и, видимо, что-то не выключил.
— Батя с матерью её уже дожали, всё оформлено, я в порядке, — говорил Влад, не подозревая. — Двушка мне отойдёт, как бабка того. Сдам — с двух объектов буду иметь.
Ирина рванулась со стула:
— Влад! Влад, выключи телефон!
Но балконная дверь была закрыта, а колонка — нет.
— А дядя Валера как? — спросил в колонке девичий голос.
— Дядя Валера отставник, у него всё есть, ему не надо. Простой мужик, довольствуется. Мать говорит, он и не претендует — гордый. Ну и славно, нам меньше геморроя.
— А бабка сама-то?
— Да плохо. Мать говорит — до Нового года. Я жду.
Ирина уже добежала до балкона, дёрнула дверь.
— Влад, дурак, выключи!!
Поздно. Колонка коротко пискнула и замолчала.
В гостиной повисла тишина. Раиса Николаевна сидела с приподнятой салфеткой. Аркадий смотрел в стол. Влад вошёл с балкона, увидел лица и всё понял — телефон в руке погас.
Марина не закричала. Валерий тоже. Марина отодвинула тарелку, положила руки на скатерть и заговорила — не громко, не глядя на свекровь, ровно, как читают вслух инструкцию:
— Раиса Николаевна. Я расскажу вашу схему. Своими словами.
— Мариночка, ты чего… — начала свекровь.
— Двадцать лет назад вы мне сказали при первом знакомстве: «Валера у нас государственный человек, ему квартиру дадут». А Ирине: «Тебе, доча, кто ж поможет, если не мама». Я тогда не поняла. Теперь понимаю. Липецкий дом от вашей бабушки — продали, деньги Ирине на первый взнос. Тамбовский, от свекрови вашей, — продали, Ирине на расширение магазина. Валера про Тамбов от соседки узнал. Вы его даже в известность не поставили.
— Он не нуждался! — вскинулась Раиса Николаевна.
— А эту квартиру, где мы сидим, — Марина обвела глазами стены, — вы три года назад оформили дарственной на Влада. На того самого Влада, который сейчас ждёт Нового года. Валере — ни метра. Ни рубля. Ни разу за всю жизнь.
Она перевела дыхание. Голос всё-таки дрогнул — на одном слове, — и она переждала.
— Ирина ходит к вам десять минут через два дня. Мы с Валерой — раз в месяц, с продуктами и лекарствами. Сиделку вы не наняли — потому что «дочь есть». Дочь есть. Но её нет. Есть я. Год без работы — я. КТ, химия, направления, очереди — я. И «ты же не работаешь».
Ирина стояла у балкона, вцепившись в спинку стула.
— И последнее, — сказала Марина. — Вы Валере не помогли ни разу. А он вам за сорок лет ни слова упрёка в глаза не сказал. Скажет сейчас.
Она посмотрела на мужа.
Валерий поднял голову. Заговорил не громко — тем ровным командирским голосом, каким, наверное, зачитывал приказы:
— Мам. В восемьдесят втором, когда я в училище уходил, я у тебя занял триста рублей на форму. Ты потребовала обратно с первой лейтенантской получки. Я отдал, до копейки. А с Иркиных первых взносов ты не потребовала ни разу.
— Валера, ты помнишь такую мелочь… — растерянно проговорила Раиса Николаевна.
— Помню, мам. Всю жизнь помню.
И вот тут страдалица кончилась. Медовый, жертвенный голос сорвался — на одну фразу, злую и настоящую:
— А что мне было делать?! У Ирки девочки маленькие росли, а ты уже большой стоял! Мужик! Тебе-то зачем?!
Она осеклась. Поняла, что сказала.
Ирина смотрела в пол.
Аркадий встал первым. Тихо, не поднимая глаз, снял с вешалки куртку.
— Ир. Поехали. Дома поговорим.
Он не стал ждать. Пошёл к двери, и по тому, как он туда шёл, было видно: спорить он не будет.
Валерий поднялся, отодвинул стул. Одно движение — и всё. Марина взяла со спинки его куртку. Раиса Николаевна вдруг заговорила снова, уже другим голосом, ищущим:
— Валерочка, ну куда ты. Мы же не договорили. Торт вон не ели.
Валерий обернулся в дверях:
— С днём рождения, мам.
И вышел.
В машине они долго молчали. Потом Марина сказала:
— Ты ей всё это тридцать лет в себе носил.
— Носил, — ответил Валерий. — Проще было — «мне не надо». Скажешь так — и не болит вроде.
— А сейчас болит?
— Сейчас — да. Но по-другому.
Он завёл машину.
Через месяц позвонила Ирина. Марина услышала из кухни, как Валерий взял трубку.
— Валер, мама плачет. Ты не приезжаешь.
— Ир, я не приезжаю. И Марина не приезжает. Мама с тобой и с Владом. Пусть Влад ускоряется, раз ждёт.
Он положил трубку прежде, чем сестра ответила.
Ещё через две недели Ирина написала Марине сама. «Мариш, я не знала, что Влад так думает. Я его отругала». Марина набрала ответ не сразу.
«Ир, он же от вас с Аркадием такой. Не сам придумал».
Ирина не ответила ничего.
Дарственную никто не оспаривал — оспаривать было нечего, всё по закону, подпись дарителя у нотариуса, согласия ничьего не требовалось. Квартира Владова, и точка. Раиса Николаевна звонила Валерию ещё дважды. Он не брал. Марина — тоже.
Про то, что было дальше, Марина знала от соседки свекрови по площадке, тёти Веры, — та иногда писала, «просто по-человечески». Новый год Раиса Николаевна пережила. И весну пережила, и лето. Диагноз шёл своим ходом, но медленнее, чем предсказывал внук. Ирина теперь возила ей продукты сама — три раза в неделю, по-настоящему, не по десять минут. Влад не появлялся: сдавать было ещё нечего, а сидеть у постели бабки, которая всё не освобождала квартиру, ему было незачем. Аркадий с Ириной, по словам тёти Веры, живут тихо, чужих в дом не зовут.
Валерий за эти полгода к матери не съездил ни разу. Марина видела по вечерам, как он замирает с телефоном в руке. Но телефон он клал обратно.
А сама она однажды, разбирая шкаф, наткнулась на папку с медицинскими выписками Раисы Николаевны — направления, копии анализов, расписание химии за тот год, что она её возила. Пролистала, подержала. И убрала папку обратно, поглубже, за коробку с ёлочными игрушками.
Муж хороший, а заработать не может