Валентина ещё не поставила корзину с огурцами на крыльцо, когда из кухни донёсся голос матери — резкий, командный, как в сорок лет:
— Тамарка, садись. Я вас позвала не чай пить.
Валентина замерла в дверях. Земля с грядки была под ногтями, банка с солёными огурцами холодила ладонь через полотенце. За столом уже сидела Тамара — приехала утренним автобусом из Ульяновска, в старой кофте, той самой, в которой полгода назад хоронили отца. Гена расположился с торца стола, локти на клеёнке, по-хозяйски.
— Ну что, доченьки, — мать оглядела обеих. — Мне восемьдесят скоро. Присмотр нужен.
Мать сидела прямо, не сутулясь — крепкая, как и была всю жизнь, только руки теперь чуть подрагивали, когда наливала компот из банки.
— Тамарка, ты старшая. С пятнадцатого числа — у меня. Две недели живёшь, готовишь, за скотиной смотришь. Потом Валька — с двадцать девятого.
Тамара положила ложку.
— Мам, у меня в Ульяновске внучка. Лизавете три года, я с ней сижу, пока дочка на работе.
— А я тебе не мать, ить? — мать подалась вперёд. — Внучка роднее матери стала?
— Мам, я не про то.
— Про то, про то, — мать отрезала кусок блина, не глядя. — Я вас на ноги подняла. Родная кровь — она святое дело.
Валентина молчала, разглядывая клеёнку в цветочек — та же, с восемьдесят девятого года, только выцвела. На этой самой клеёнке отец когда-то разложил ключи от нового «Москвича» и сказал: «Ген, держи, обкатывай». Валентина стояла тогда у порога рядом с Тамарой — одной было восемнадцать, другой двадцать один. Отец купил машину почти на все деньги, что скопились на книжке — одиннадцать тысяч с половиной. Дочерям сказали коротко: «Вы девочки, вам мужья купят».
Мужей у обеих потом было по одному, и никто ничего не купил.
— Мам, — сказала Валентина, — у меня две работы. Я по сменам. В больнице отпуск за свой счёт на две недели в июле просто так не дадут.
— Крутись, — мать махнула рукой. — Не мне тебя учить, ты всю жизнь как-то устраивалась.
Гена молчал, глядя в стакан, и вдруг влез, будто спохватившись:
— Девочки, ну маме правда надо. Вы ж дочки, вам сподручнее.
— А ты, Геночка, — мать повернулась к сыну другим голосом совсем, ласковым, — ты помогай советом. Ты у нас голова, яблоко от яблони. Ты вон и трактор мужикам нанял, и с газом разобрался. А физически — пусть сёстры. Ты мужчина, у тебя своя жизнь.
Валентина усмехнулась одними губами. Гена уже два года как перебрался в родительский дом насовсем — своей квартиры в райцентре так и не купил, жил при матери, ел с её стола. «Своя жизнь», о которой говорила мать, состояла из огорода и разговоров по телефону на веранде.
— Я вас растила, — повторила мать, и в этот момент что-то в Валентине наконец досчитало до конца давно начатую сумму.
Она не собиралась считать вслух. Просто вспомнила девяносто шестой год, когда отец с матерью — тогда пятидесятилетние, крепкие — усадили обеих дочерей за этот стол и объявили сухо: мы вас растили, вы нам должны. Тамара отказалась наотрез — у неё муж, своя семья в Ульяновске. Валентине было двадцать девять, она только устроилась в городскую больницу, и слово «должны» прозвучало так, будто речь о кредите, который нельзя не платить.
С тех пор — по три-четыре тысячи в месяц. Из зарплаты медсестры. Двадцать два года подряд, с девяносто шестого по восемнадцатый. Валентина как-то в ночную смену прикинула сумму от нечего делать — выходило больше миллиона. С Гены никто ничего не требовал ни разу.
«Москвич» Гена разбил через полтора года после покупки — не восстанавливали, сдали на запчасти. Родители не сказали сыну ни слова упрёка.
Валентина поставила стакан на стол — аккуратно, без стука.
— Мам, я тебе двадцать два года слала деньги. Три-четыре тысячи каждый месяц. Это больше миллиона выходит, если сложить.
— Ты мне на жизнь помогала, доча. Все дети помогают.
— Тамара тебе на папины похороны сто восемьдесят тысяч отдала, я знаю. Гене вы «Москвич» купили. Гене на свадьбу сына двести тысяч подарили — я потом узнала, случайно, соседка обмолвилась. А мне тогда сказали: пенсия хорошая стала, переводы больше не нужны. Я обрадовалась даже — думала, полегчало вам. А оказалось — просто Гена переехал жить к вам постоянно, и надобность отпала.
— Валь, ты счёты сводишь сейчас, — мать нахмурилась. — Нехорошо это, деньги считать между родными.
— Дом вам отец завещал Гене, — продолжила Валентина ровно. — Целиком. Нам с Тамарой — устно, что вы нас всю жизнь любили и мы не в претензии.
Гена дёрнул плечом:
— Валь, ну хватит уже. Дом это дом, деньги это деньги.
— А я и не мешаю, — сказала Валентина. — Я просто не приеду по две недели ухаживать. Ни я, ни, думаю, Тамара.
Тамара кивнула, не поднимая глаз.
Гена вышел на веранду минут через десять — обиженный, с телефоном у уха. Валентина в это время как раз вернулась с огорода — набирала ещё огурцов, лишь бы не сидеть под материнским взглядом.
Голос брата донёсся раньше, чем она увидела его самого — веранда открытая, только сетка от комаров.
— Наташ, я тут с сёстрами разговариваю, руки все в помидорной ботве. Да нормально всё, Валька вроде согласилась, я слышал. Тамарка ещё артачится, но и её мамка дожмёт.
— Гень, а ты не забыл, — донёсся голос Наташи, приглушённый, но разборчивый, — если сёстры совсем откажутся, дом-то у тебя всё равно останется?
— Да не тяну я маму за язык. Пусть они сами поймут: дом мой, папа отписал, тут и думать нечего. Пусть подосматривают, раз мама попросила, а потом мамкиных похорон дождутся. Тебя, кстати, тоже, если что.
— Гень, не начинай.
— Ну а что я начинаю. Дом мой. Мам жива — сёстрам делать особо нечего, я один управлюсь. А как помрёт — дом продам, тыщи полторы за него дадут, из этих денег тебе кухню новую закажу, с островом, ты хотела.
Валентина стояла у самой двери, корзина оттягивала руку. Из кухни высунулась Тамара — тоже слышала, бледная, с полотенцем в руках.
Сёстры переглянулись.
Валентина достала телефон из кармана фартука — привычка с работы: записывать разговоры с родственниками пациентов, чтобы потом не было споров, кто что кому обещал. Диктофон был включён давно, с самого начала визита — она всегда его включала, приезжая к матери, просто на всякий случай.
В доме мать разливала чай по третьему кругу, не замечая, что дочерей нет уже минут пятнадцать. Валентина вошла первой, поставила корзину на лавку. Тамара — следом.
— Мам, — сказала Валентина, — Гена сейчас во дворе по телефону сказал Наташе: мама жива — сёстрам делать нечего, я один управлюсь, а как помрёт — дом продам.
— Как это — продам? — мать поставила чайник резко, чуть не расплескав.
В кухню влетел Гена — видимо, услышал через сетку последние слова.
— Валька, ты чего врёшь! Я такого не говорил!
— У меня телефон в кармане, — сказала Валентина спокойно. — Записала, привычка с работы.
Она включила диктофон. Голос Гены прозвучал в маленькой кухне неожиданно громко: «Дом мой, папа отписал… мам жива — сёстрам делать нечего… а как помрёт — дом продам, тыщи полторы… из этих денег тебе кухню новую закажу…»
Тишина стояла долго.
— Мам, — сказала Валентина. — Двадцать два года я тебе по три-четыре тысячи в месяц слала. Больше миллиона в сумме. Тамара тебе за папины похороны сто восемьдесят тысяч отдала. Гене вы «Москвич» купили за одиннадцать тысяч, когда это были огромные деньги. Гене на свадьбу сына двести тысяч подарили. Гене — дом. Нам — «вы девочки, вам мужья купят». Я всё это знала, мам. Двадцать два года молчала и платила. Но я не приеду к тебе ухаживать по две недели. И Тамара не приедет. А Гена пусть управляется — он же сказал, что справится один.
— Мам, да она передёргивает! — закричал Гена. — Она мне всю жизнь завидовала!
— Ген, у меня запись, — Валентина убрала телефон в карман. — Я ничего не передёргиваю.
Мать вдруг качнулась к столу — не упала, просто резко села на табурет, не дойдя до печки. Локтем задела тарелку с блином — та соскользнула на пол, разбилась.
— Геночка… — мать не договорила, осеклась сама. — Ты правда так сказал? Про меня?
Гена открыл рот, закрыл, снова открыл:
— Это вы меня втянули! Я с женой разговаривал, мало ли что человек по телефону скажет!
Мать молчала. Первый раз за весь разговор — молчала первой, не находя слов.
— А дом, мам, кстати, — сказала Валентина, — не весь Генин. Папа мог отписать только свою долю. Ваша половина — совместно нажитая в браке, супружеская доля, отец её отписать не мог, она твоя. Если ты без завещания оставишь — она на всех троих по закону поделится. Не только Гене.
Мать посмотрела на дочь долгим взглядом и ничего на это не ответила.
Через полчаса на веранде появился Виктор, муж Тамары, — приехал следом на своей машине забрать жену, если понадобится, и успел к развязке. Присел на ступеньку, послушал через сетку, покачал головой.
— Тамар, поехали домой, — сказал он негромко. — На Пасху приедем, если позовут по-человечески. А так — не вижу смысла.
Мать попробовала ещё зацепиться:
— Валь, ты ж понимаешь, я одна остаюсь.
— Мам, ты не одна. Гена вон рядом, — Валентина взяла корзину. — Он говорил, справится.
Через два месяца Валентина получила сообщение от Наташи в мессенджере — короткое, без предисловий: «Валь, извини, я не знала, что он так думает. Мы теперь с ним не очень. В общем, извини».
Мать звонила обеим дочерям несколько раз за эти два месяца. Валентина видела номер на экране и откладывала телефон в сторону. Тамара иногда отвечала, но коротко: «Мам, я на смене, давай в другой раз». Гена продолжал жить в родительском доме, топил печь, сидел с матерью — но, судя по обрывкам, долетавшим через соседей, между ним и матерью установилось тяжёлое, неразговорчивое молчание.
Валентина за двадцать два года так и не накопила того миллиона, который отправила родителям, — деньги уходили туда, не оставаясь при ней. Зато были свои двести тысяч на депозите, отложенные за последние годы отдельно, без матери, без Гены. На эти деньги она купила себе новую стиральную машину взамен той, что стучала уже лет пять, и путёвку в санаторий на сентябрь — своих детей у неё не было, ехать предстояло одной.
Путёвку она сложила в конверт и прижала магнитом к холодильнику, чтобы не забыть, где лежит.
В твоей квартире живут какие то иностранцы, — напугано говорила Людмила по телефону Полине