Банка с огурцами стояла на антресоли — там, куда Ирина Павловна без табуретки не доставала.
— Серёж! Ты её зачем наверх поставил? Я всю кладовку перерыла.
— Чтоб не мешалась.
— Мне теперь табуретку тащить.
— Так я достану, — Сергей Николаевич появился в дверях кухни в майке и с отвёрткой в руке. — Ты только скажи, а не перерывай.
— Я и говорю.
— Ну вот я и достаю.
Он полез, достал, поставил на стол и посмотрел на неё с тем самым видом, который она за восемь лет выучила наизусть: сейчас будет делать что-то, чего она не просила. Точно — ушёл в ванную и стал ковыряться в смесителе, который капал месяц и на который она давно махнула рукой.
Познакомились они глупо. У Ирины прорвало полотенцесушитель, она позвонила в аварийку, приехал Сергей — тогда ещё просто слесарь шестого разряда, хмурый, в мокрых берцах. Провозился два часа, от денег отказался, от чая нет. Через неделю пришёл проверить, «не подтекает ли». Не подтекало. Через месяц она уже знала, что он в разводе девятнадцать лет, что у него дочь Лена и что борщ он ест только со сметаной и без капусты, потому что «это тогда щи, а вы мне голову морочите».
— Мы с тобой как второй состав, — сказал он ей однажды. — Основной сыграл, слился, а мы вышли и доигрываем.
— Ты доигрывай аккуратнее, тебе сорок девять.
— Сорок восемь с половиной. Не старь меня раньше времени.
Расписались через два года, без пышности, вдвоём, а потом ели шашлык в кафе на Кольцовской. Настя, дочь Ирины, приехала из Москвы на один день, посмотрела на отчима, сказала: «Мам, ну нормальный вроде», — и уехала.
Жили у Ирины. Двушка на Юго-Западном была куплена уже после первого развода — на её долю от размена и на то, что она пять лет откладывала. Сергей пришёл сюда с чемоданом, ящиком инструментов и старым чёрным котом Тимохой, которого через год пришлось усыпить, и он тогда две недели почти не разговаривал.
А мамина квартира стояла на Хользунова.
Двухкомнатная, сорок четыре метра, панелька семьдесят восьмого года, тёплая, окна во двор. Мать Сергея умерла за год до того, как они сошлись, и квартира досталась ему одному — сестра отказалась от наследства в его пользу, потому что жила в Липецке и ей это было ни к чему. Сергей сначала думал продать, потом раздумал, а потом Ирина сказала простую вещь:
— Сдавай. Чего она стоит и пылится.
Сдали. Сначала за четырнадцать, потом за двадцать, последние два года — за двадцать восемь тысяч. Коммуналку жильцы платили сами. Деньги приходили на карту Сергея двадцатого числа и молча растворялись в общем котле. На них поставили окна в спальне и на кухне, купили холодильник взамен того, что тарахтел как трактор, дважды съездили в Кисловодск, отремонтировали Ирине машину после того, как ей влетели в бок на Ленинском, и оплатили Насте курсы по аналитике, когда она решила уходить из отдела продаж.
Никто никогда не говорил «это мои деньги» или «это твои». Приходило — тратили. Ирина получала пятьдесят восемь бухгалтером в управляющей компании, Сергей — семьдесят с небольшим мастером участка, плюс двадцать восемь с квартиры, и на это они жили спокойно, без роскоши, но и без нервов.
В сентябре позвонила Настя.
— Мам. Сядь.
— Я в очереди в «Пятёрочке», мне некуда садиться. Что случилось?
— Папа мне квартиру купил.
Ирина отошла от кассы. Постояла у стеллажа с крупами.
— В смысле — купил.
— В прямом. Однушка на Московском, новостройка, тридцать восемь метров, с отделкой. Пять шестьсот. Уже оформили на меня, я вчера ключи забрала.
— Настя.
— Мам, я сама в шоке. Он мне месяц назад позвонил, спросил, сколько я за съём плачу. Я сказала. Он помолчал и трубку положил. А через три недели: приезжай, поедем смотреть.
Ирина стояла и думала, что Виталий не платил алименты четыре года, потом платил с серой зарплаты по три тысячи, потом стал платить нормально, потому что открыл третий шиномонтаж и стало неудобно перед людьми. И что на выпускной он не приехал. И что на восемнадцать лет подарил колонку.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Ну и слава богу, дочь.
— Ты не злишься?
— На что мне злиться, у тебя квартира.
— Ты какая-то странная.
— Я в очереди.
Новоселье назначили на субботу. Настя позвала мать с Сергеем, отца, подруг и своего Дениса. Ирина три дня решала, что надеть, и надела то же, что всегда.
Виталий приехал в светлом пиджаке и с двумя пакетами из «Ашана». Постарел, отяжелел, но держался хозяином — ходил, стучал по стенам, объяснял, какая перегородка несущая, хотя не знал этого.
— Комната девятнадцать метров, кухня девять, — рассказывал он. — Я ей говорю: Настюх, бери двушку, я добавлю. А она — нет, пап, мне одной хватит.
— Мне одной хватит, — подтвердила Настя.
— Скромная она у меня.
Сергей за весь вечер сказал слов пятнадцать. Помог передвинуть диван, посмотрел щиток, сказал, что автоматы поставили нормальные, а вот УЗО бы поставить. Сидел с краю стола и ел салат.
— Серёга, а ты чем занимаешься? — спросил Виталий уже после третьей.
— На «Тяжмехпрессе». Мастером.
— А, ну это дело. Руки золотые — всегда хлеб. Я вот тоже с гаража начинал.
— Угу.
— Слушай, а Ирка молодец, что тебя нашла. Ей всегда надо, чтоб кто-то в доме гвоздь забил.
Ирина посмотрела на бывшего мужа и подумала, что двадцать три года назад она бы за такое опрокинула ему что-нибудь в тарелку. А сейчас просто налила себе воды.
Обратно ехали на такси. Сергей смотрел в окно и молчал так, что молчание было слышно.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего.
— Серёж.
— Да нормально всё.
Дома он сел на кухне и не включил телевизор, хотя был хоккей.
— Ир, — сказал он наконец. — Лена восьмой год снимает.
Вот тут у неё что-то дёрнулось. Не сильно — как когда наступаешь на ступеньку, которой нет.
— Я знаю.
— Двушка на Ворошилова, двадцать пять плюс коммуналка. Артём водителем, она в садике воспитателем. Мишке пять. Копят на взнос третий год, накопили триста, а взнос по семейной — двадцать процентов, это под миллион. И цены растут быстрее, чем они копят.
— Я это всё знаю, ты мне летом рассказывал.
— Рассказывал, — согласился он. — А сегодня я сидел и смотрел, как чужой человек ключи дарит.
— Он не чужой, он Настин отец.
— Я не про это.
— А про что?
Сергей потёр лицо ладонями.
— Я про то, что у меня квартира стоит. Живая, полная, тёплая, с мебелью. В ней чужие люди живут и мне за это платят. А моя дочь с внуком по съёмным мыкается.
Ирина села напротив.
— И что ты хочешь?
— Подарить.
Она не закричала. Она вообще редко кричала — за это её и любили, и за это же на неё вешали всё подряд.
— А жить ты где собираешься? — спросила она.
Он посмотрел непонимающе.
— В смысле — где? Здесь.
— Здесь — это у меня.
— Ир, ты чего.
— Я ничего. Я спрашиваю. У тебя одна квартира. Единственная. Ты в ней зарегистрирован. Подаришь — у тебя не останется ни метра. Ни угла, ни прописки, ни запасного варианта. Ты об этом подумал или ты только про ключи думал, которые красиво в ладонь класть?
— Ты говоришь так, будто мы завтра разбежимся.
— Я говорю как бухгалтер.
— Вот не надо бухгалтера.
— Надо, — сказала Ирина. — Кому-то же надо.
Он ушёл спать, не досмотрев, а она лежала рядом и слушала, как он не спит.
Через неделю ей позвонила Лена.
— Ирина Павловна, здравствуйте! — голос радостный, звонкий. — Я вам не помешала?
— Нет, Лен, я на работе, но говори.
— Я хотела сказать спасибо. Прямо от души. Папа сказал, что вы не против, и я, честно, разревелась. Не все бы так.
Ирина держала телефон и смотрела в монитор, где висела оборотка по девяносто первому счёту.
— Я не против чего, Лена?
Пауза.
— Ну… квартиры.
— Какой квартиры?
— Бабушкиной. На Хользунова, — Лена растерялась. — Папа же сказал, что вы обсудили. Мы к нотариусу на восьмое октября записались, там теперь только через нотариуса можно. И жильцов он предупредил, они до конца октября съедут… Ирина Павловна, вы что, не знали?
— Знала, — сказала Ирина. — Просто у меня отчётность, я запуталась. Ты не переживай.
Она положила трубку, вышла в коридор и десять минут стояла у окна, глядя на парковку.
Вечером она не стала ждать, пока он поест.
— Восьмое октября, — сказала она.
Сергей отложил вилку.
— Она тебе позвонила.
— Она мне позвонила спасибо сказать. За то, что я не против. Серёж, я, оказывается, не против. Я, оказывается, уже всё решила. Хорошо хоть в известность поставили, а то бы я так и жила дурой.
— Я собирался тебе сказать.
— Когда? Восьмого вечером? «Ир, я тут по дороге квартиру подарил, что у нас на ужин?»
— Не передёргивай.
— А как надо? — Ирина села. — Ты нотариуса нашёл. Жильцов предупредил. Дату записал. Дочери сказал, что жена согласна. Единственный человек, который ничего не знал, — жена. Объясни, как это называется, и я успокоюсь.
Сергей молчал долго.
— Я боялся, что ты запретишь.
— Я не могу запретить. Это твоё наследство, оно твоё личное, я к нему юридически никаким боком. Хочешь — дари. Я не про это.
— А про что ты вечно? Второй раз говоришь «я не про это». А про что?
— Про то, что твоей дочери отец купит квартиру, а мой муж останется без своего угла. Вот про что.
— Ну ты и слова находишь.
— Я слова по факту нахожу.
Он встал, прошёлся по кухне, упёрся руками в подоконник.
— Ир. Твоей дочери отец квартиру купил. Пять шестьсот. За вечер. Приехал, ключи отдал, все похлопали. А я четырнадцать лет платил алименты и на дни рождения приезжал с тортом. И теперь у меня есть возможность — один раз в жизни, слышишь, один-единственный раз — сделать для своего ребёнка что-то настоящее. А ты мне про прописку.
— Я тебе про то, что у Виталия три шиномонтажа и он купил и живёт дальше как жил. А ты отдаёшь последнее.
— Не последнее. У меня руки есть, у меня работа есть.
— Тебе пятьдесят шесть, у тебя грыжа и давление, и в прошлом году тебя на месяц на больничный отправили. Какие руки?
— Спасибо. Приятно.
— Не за что.
Она встала убирать со стола, хотя он не доел, и он молча забрал у неё свою тарелку обратно.
Ночью она не спала и в четыре ушла на кухню считать. Взяла тетрадь в клетку, где писала показания счётчиков, и вывела:
Приход: 58 + 72 + 28. Итого 158.
Расход: коммуналка 9,5. Продукты 32. Бензин и машина 12. Лекарства ей и ему 6. Кредит за диван и стиралку 8,4 — ещё одиннадцать месяцев. Настин подарок, Ленин подарок, Мишкин садик, дни рождения, зубы, шины, дача. Итого около ста двадцати.
Оставалось тридцать восемь тысяч в месяц. Из них двадцать восемь — с квартиры.
Она посидела и приписала ниже: без квартиры остаётся десять.
Утром положила тетрадь ему на стол.
— Что это?
— Наша жизнь. Посмотри спокойно.
Сергей надел очки, которые первый год стеснялся при ней надевать, и стал смотреть.
— Ну и что. Мы что, голодать будем на десять тысяч свободных?
— Мы не будем голодать. Мы просто перестанем откладывать. Совсем. У нас на счету двести восемьдесят тысяч, Серёж, это всё, что есть на двоих на чёрный день. Мне пятьдесят три, тебе пятьдесят шесть. Мне до пенсии семь лет, тебе девять — и все девять с грыжей и давлением. Пенсия по нынешним деньгам у тебя тысяч двадцать семь, у меня двадцать четыре. Пятьдесят одна на двоих. Коммуналка растёт каждый год. Лекарства растут. И двадцати восьми тысяч с квартиры не будет, потому что квартиры не будет.
— Лена нас не бросит.
Ирина посмотрела на него.
— Я не знаю, бросит или нет. Я знаю, что когда человеку тридцать один, и ипотека, и садик, и муж на семьдесят тысяч, то на отца остаётся ровно столько, сколько остаётся. Ты сам матери сколько давал?
— Я матери давал.
— Сколько?
Он не ответил.
— Я не про Лену плохо говорю, — сказала Ирина мягче. — Лена хорошая девочка, я к ней нормально. Я про арифметику.
— Да что ты заладила — арифметика, арифметика! — он вдруг повысил голос, чего почти не делал. — Это не вопрос денег!
— А чего это вопрос?
— Совести это вопрос!
— Ага, — сказала Ирина. — Совесть у тебя проснулась ровно в тот вечер, когда чужой человек в светлом пиджаке ключи дарил. Раньше семь лет спала.
Он вышел и хлопнул дверью в ванной. Смеситель, который он починил, снова закапал.
Через два дня она сама предложила поехать к юристу. Не к какому-то — к Оксане Леонидовне, которая обслуживала их управляющую компанию и которую Ирина знала лет десять. Сергей поехал нехотя и сидел в кабинете как у зубного.
— Смотрите, — сказала Оксана Леонидовна, выслушав. — По сути, вариантов три. Первый — дарение. Только учтите: с января двадцать пятого года договор дарения недвижимости между гражданами обязательно удостоверяет нотариус, простой письменной формой уже не обойтись. Тариф считается от стоимости квартиры, у вас выйдет тысяч двадцать вместе с техническими работами, плюс пошлина четыре тысячи. Документы нотариус сам направит в Росреестр, право зарегистрируют за день-два. Налога у дочери не будет, близкое родство, пункт восемнадцать один статьи двести семнадцатой.
— Вот, — сказал Сергей.
— Не «вот», — сказала юрист. — Дарение — сделка безвозвратная. Отменить её можно только по статье пятьсот семьдесят восемь: если одаряемый покушался на вашу жизнь или умышленно причинил вам вред здоровью; если он обращается с квартирой так, что создаёт угрозу её безвозвратной утраты, а для вас она имеет большую неимущественную ценность; и если вы переживёте одаряемого — но только когда такое условие прямо прописано в договоре. Всё. «Дочь стала плохо со мной разговаривать» — не основание. «Я передумал» — не основание.
— Я не передумаю.
— Дальше. Регистрация. Вы там прописаны. После перехода права собственности новый собственник вправе через суд прекратить ваше право пользования. Я не говорю, что дочь так сделает. Я говорю, что закон это позволяет.
— А если вписать в договор, что он там может жить? — спросила Ирина.
— Вписать можно. Только имейте в виду: такие условия периодически оспаривают, потому что дарение безвозмездно, а тут выходит встречное предоставление. Практика неровная. Гарантии я не дам.
— А что дадите?
— Завещание. — Оксана Леонидовна сняла очки. — Сергей Николаевич, вы завещаете квартиру дочери. Единственной наследнице. Пока живы — квартира ваша, вы её сдаёте, деньги идут вам. Умирать вы, надеюсь, в ближайшие двадцать лет не собираетесь. Дочь свою квартиру получает гарантированно. Вы остаётесь собственником и не остаётесь на улице.
Ирина выдохнула. Ей показалось, что вот и всё, вот и разошлись.
Сергей молчал в машине до самого дома и потом сказал:
— Разумно.
— Правда?
— Правда. Я подумаю.
— Серёж, там и думать нечего. Ты с квартирой, Лена с квартирой, все живы.
— Я сказал — подумаю. Мне надо с ней поговорить.
Он поехал к Лене в субботу. Вернулся в девять вечера, поставил пакет с яблоками на пол и сел прямо в куртке.
— Ну? — спросила Ирина.
— Артём сказал, что завещание — это не собственность.
— В смысле?
— В прямом. Что завещание можно переписать хоть завтра. Что банк под завещание ипотеку не даст и справку не примет. Что им нужна квартира сейчас, пока Мишка маленький и пока цены не улетели, а не «когда-нибудь». — Сергей смотрел в пол. — И ещё сказал: «Сергей Николаевич, вы не обижайтесь, но нам понятно, откуда ветер дует. Ирина Павловна свою дочь пристроила, а вашу пристраивать не хочет».
— А ты?
— А я ему сказал, чтоб он рот закрыл.
— Спасибо.
— Не за что. — Он помолчал. — А потом Лена заплакала.
Ирина поставила чайник, хотя чай никто не просил.
— И Тамара звонила, — добавил Сергей.
— Твоя бывшая тебе звонила?
— Ей Лена рассказала. Она сказала… ладно, неважно.
— Нет уж, говори.
— Она сказала: «Ты у неё под каблуком, ты даже родной дочери ничего решить не можешь». — Он поднял глаза. — Ир, я не под каблуком.
— Я знаю.
— Я просто хочу один раз сделать по-своему.
Она села напротив и сложила руки на столе, как на планёрке.
— Хорошо. Скажу последний раз, и больше не буду. Не потому что мне жалко твою Лену, а потому что я вижу конец этой истории. Ты подаришь. Они въедут. Первый месяц ты будешь герой. Потом Артём скажет, что двушка маленькая, надо продавать и брать трёшку в ипотеку. Потом тебя попросят выписаться — «пап, это для сделки надо». И ты выпишешься, потому что не сможешь отказать. И останешься у меня. Прописать я тебя, конечно, прописку сделаю. Только квартира эта — моя. Куплена до тебя, оформлена на меня, и завещание на Настю я написала в позапрошлом году.
— Ты меня сейчас выгоняешь?
— Нет, — сказала Ирина. — Я объясняю, где ты будешь жить. Ты подаришь свою — и будешь жить в моей. И если однажды между нами что-нибудь случится, а между людьми случается, то решать, кто живёт в моей квартире, буду я. Не ты. И это будет справедливо. И это будет очень плохо для тебя.
Он смотрел на неё долго.
— Значит, ты всё-таки про это.
— Я всегда была про это. Ты просто не хотел слышать.
Восьмого он взял отгул.
Ирина в этот день сдавала отчёт и ни разу не посмотрела на телефон, а вечером пришла и увидела, что он сидит на кухне и пьёт чай.
— Оформили?
— Оформили.
— С сохранением права проживания?
— Без. Артём сказал, что банк с обременением не работает.
Она кивнула. Сняла плащ, повесила. Вымыла руки.
— Ужин будешь?
— Буду.
Она разогрела котлеты, поставила перед ним и села напротив. Они молча поели, и это было первое молчание за восемь лет, в котором не было ничего хорошего.
Право зарегистрировали на второй день. Жильцы съехали пятого ноября, Лена с Артёмом и Мишкой заехали десятого. Сергей помогал: возил вещи на «Газели» соседа, вешал карнизы, менял на кухне проводку, потому что там была ещё бабушкина алюминиевая. Приходил поздно, в опилках, довольный и виноватый одновременно, и Ирина кормила его ужином и ничего не спрашивала.
На Новый год их позвали.
— Пап, ну обязательно приезжайте, — говорила Лена по громкой связи. — И Ирину Павловну, конечно. Мы стол накроем, Мишка стихи выучил.
— Приедем, — сказал Сергей.
— Я не поеду, — сказала Ирина, когда он положил трубку.
— Ир.
— Серёж, я не буду сидеть в квартире твоей матери, где я семь лет расписки от жильцов проверяла, и делать вид, что мне весело. Поезжай один. Я к Насте съезжу, она звала.
Он поехал один. Вернулся первого в четыре часа дня, и Ирина по лицу поняла, что что-то не то, но он сказал: «Нормально всё, Мишка стихи рассказал».
В феврале он стал странно замолкать, когда звонила Лена.
В марте сказал:
— Они трёшку смотрят. От застройщика, на Шишкова. На вторичку льготной ипотеки не дают, только новостройка.
— Так, — сказала Ирина.
— Артёму на работе повысили, посчитали, что потянут. Двушку продадут, это будет взнос, плюс их триста.
— Так.
— И… — он поковырял клеёнку. — Мне надо будет выписаться. Для сделки.
Ирина отложила ложку.
Она не сказала ничего из того, что могла бы. Не сказала «я тебе говорила», не напомнила ни про тетрадь в клетку, ни про Оксану Леонидовну, ни про то, что совпало всё до слова, вплоть до «для сделки надо».
— Прописывайся сюда, — сказала она. — Завтра сходим.
Он поднял на неё глаза и сразу опустил.
— Спасибо.
— Не за что.
Прописали его в апреле, это заняло двадцать минут в МФЦ и испортило им весь день.
Трёшку купили в мае. Ипотека семейная, под шесть, на двадцать лет, платёж двадцать девять тысяч. Сергей ездил и туда — вешал полки, ставил смеситель, собирал Мишке кровать-чердак. Возвращался и ложился на диван лицом к стене, и Ирина накрывала его пледом.
В июне у него прихватило спину так, что три дня не мог разогнуться. Она возила его на уколы, покупала лекарства на четыре восемьсот и не говорила ни слова.
В июле Лена позвонила и спросила, не может ли папа взять Мишку на две недели: его садик закрыли на ремонт, её саму перевели в дежурный корпус на другом конце города, Мишку туда не оформить, а бабушка Тамара уезжает.
— Не может, — сказала Ирина в трубку. — У него спина.
— Ой. А я не знала.
— Теперь знаешь.
В августе они сидели вечером на балконе. Он курил в форточку, хотя бросал уже трижды.
— Ир.
— М.
— Я, наверно, дурак.
— Ты не дурак.
— Я думал, я как этот… как Виталий твой. Приеду, ключи отдам, все похлопают.
— Тебе не хлопали?
— Хлопали, — сказал он. — Один раз.
Она посмотрела на его руки — сбитые костяшки, желтоватые от табака пальцы, обручальное кольцо, которое уже не снималось.
— Серёж, а ты жалеешь?
Он долго молчал.
— Я жалею, что тебя не спросил. А про квартиру — не жалею. Она у неё есть. Это главное.
— Ну и хорошо, — сказала Ирина. — Ну и ладно.
И встала уносить чашки.
В сентябре, ровно через год после Настиного новоселья, Настя приехала на выходные и привезла торт. Сидели втроём, ели, смотрели какую-то ерунду по телевизору. Настя рассказывала, что копит на кухню, что отец опять пропал и не отвечает, что Денис зовёт жениться, а она не уверена.
— Мам, — сказала она уже в дверях. — А Сергей Николаевич похудел.
— Он на диете.
— Он на диете или у него что-то?
— Он на диете, Насть.
В октябре Сергей поехал на Шишкова перевешивать люстру и вернулся раньше обычного, часов в семь. Разделся, вымыл руки, сел.
— Артёма на север зовут, — сказал он. — Вахтой. Хорошие деньги.
— И?
— И Лена говорит, что тогда они, наверное, квартиру сдадут, а сами к его матери в Семилуки переедут на год, чтоб быстрее ипотеку закрыть.
Ирина отвернулась к плите и сделала вид, что мешает.
— Ир.
— Я слышу.
— Она сказала: «Пап, ну ты же понимаешь, это разумно».
— Понимаю.
— И я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю. Я, знаешь, вообще очень понятливый оказался.
Первый раз за год он засмеялся, и смех был такой, что она выключила конфорку и села рядом.
— На заводе, кстати, разговоры про четырёхдневку, — добавил он между прочим. — С ноября будто бы.
Ноябрьским вечером Ирина возвращалась с работы через двор и увидела у подъезда Виталия. Стоял у машины в той же светлой куртке, говорил по телефону. Увидел её, махнул, договорил и подошёл.
— Ир! Здорово. Я к Настьке заезжал, она мне твои соленья передала. Ты чего, огурцы теперь без укропа делаешь?
— С укропом.
— Ну ладно. — Он потоптался. — Слушай, а муж твой… Настя сказала, он квартиру дочке отписал.
— Подарил.
— Ага. — Виталий покачал головой и зачем-то посмотрел вверх, на её окна. — Зря он так.
— Ты у нас умный.
— Я не умный, я осторожный. Я Настьке купил и себе оставил. Понимаешь разницу?
— Понимаю, — сказала Ирина. — Ты четыре года алименты не платил, а он четырнадцать лет платил. Тоже разница.
Виталий помолчал, потом хмыкнул.
— Ну, бывай.
Она поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь и услышала, что в ванной снова капает.
— Серёж!
— Ты чего кричишь, я тут.
Он вышел из комнаты — в майке, с отвёрткой, как тогда, восемь с лишним лет назад. Только волос стало меньше, и живот, и очки на лбу.
— Смеситель капает.
— Знаю. Прокладку надо. Завтра куплю.
— Завтра.
— Завтра, — согласился он.
Она разулась, повесила плащ, пошла на кухню и стала выкладывать молоко, хлеб, гречку, куриные бёдра по акции. В тетради в клетку с прошлой осени стояла последняя строчка: остаётся десять. Уже не десять. Уже шесть с половиной — коммуналку подняли, лекарства подорожали, а зарплату проиндексировали на четыре процента.
В прихожей зазвонил его телефон. Он вышел, посмотрел на экран и не ответил. Телефон отзвонил и замолчал.
— Кто? — спросила Ирина.
— Лена.
— Так возьми.
— Возьму, — сказал он и положил телефон на тумбочку экраном вниз.
Телефон зазвонил снова.
Сергей стоял в коридоре и смотрел на него. Ирина стояла в кухне с пачкой гречки в руках.
— Серёж, — сказала она. — Возьми трубку.
Он не двинулся. Она положила гречку на стол, вышла в коридор и взяла телефон сама.
Чтобы жареная картошка не пригорала, не «прилипала», не стала мягкой, » пареной»: 5 тонкостей тем, у кого картофель не удается