— Мам, ну ты чего трубку рвёшь, всё же нормально! Мы просто продлили немножко.
Марьяна стояла посреди кухни с телефоном, прижатым к уху, а на плите доходила манка — младший, Тёмка, признавал только манку, жидкую, без комков, и никакую другую. Она открыла было рот, но дочь уже тараторила дальше, весело, взахлёб, будто звонила поделиться радостью, а не объяснить, почему седьмую неделю дети живут у бабушки.
— Заберём к сентябрю, наверное. Ну ты же справляешься, Марьян, у тебя огород, воздух, им там раздолье!
Наверное.
Вот на этом слове у Марьяны что-то и щёлкнуло — тихо, без крика. Она сняла кастрюльку с огня.
— Лена. Двадцать первое августа сегодня.
— Ну и? Ещё десять дней целых!
Целых десять дней. До первого сентября. До которого старший, Даня, должен был, вообще-то, где-то оказаться записанным в первый класс — потому что ему семь, а не потому что бабушке так захотелось.
Но об этом дочь как-то не подумала. Дочь была в горах. Точнее, судя по её же сторис, — не в горах.
Полтора месяца назад всё выглядело иначе. В начале июля Лена с Виталиком подкатили к калитке на кредитном «Черри», выгрузили двоих пацанов, три пакета вещей и коляску, которой Тёмка давно не пользовался, но «вдруг пригодится». Лена обняла мать, обдав запахом нового парфюма, и затараторила:
— На две недельки всего! Мы в горы, на Алтай, там связи вообще нет, вышек нет, дичь дикая. Ты не теряй, если что. Отдохнём и заберём.
— А деньги-то на них? — спросила тогда Марьяна, кивнув на детей.
Лена махнула рукой, уже садясь в машину.
— Да там же огород у тебя! Молоко, яйца. Что им, малым, надо. Мы вернёмся — рассчитаемся, не чужие.
«Черри» пшикнул выхлопом и уехал. Марьяна осталась стоять у калитки с двумя внуками и коляской. Тёмке было три, Дане семь. Даня держал брата за руку и смотрел на бабушку снизу вверх серьёзно, по-взрослому.
— А мама надолго уехала?
— На две недельки, солнышко. Пойдём, я блинов напеку.
Две недельки.
Первую неделю Марьяна даже радовалась. Пятьдесят семь лет, кладовщица в леспромхозе, полгода как схоронила мужа — а тут дом ожил, застучали ноги по половицам, в огороде опять кто-то мял грядки. Она отпросилась у начальника склада, взяла отгулы, потом за свой счёт. Варила, стирала, читала на ночь про Кота в сапогах — Тёмка засыпал только под кота.
На восьмой день телефон дочери сказал «абонент вне зоны действия сети».
На десятый — то же самое. И у Виталика.
А на двенадцатый Марьяна, ковыряясь в телефоне вечером, наткнулась в ленте на свежее фото дочери. Море. Ярко-бирюзовое, южное, никаких гор. Лена в шляпе, с высоким запотевшим бокалом, что-то оранжевое с трубочкой и зонтиком. Подпись: «Наконец-то живём». Геометка — не Алтай. Совсем не Алтай.
Марьяна долго смотрела на этот бокал.
Связи, значит, нет. Вышек нет. Дичь дикая.
Она не стала звонить, писать, устраивать сцену в комментариях. Просто закрыла приложение и пошла проверить, не сбил ли Тёмка одеяло.
Дальше пошёл счёт другой — не дням, а деньгам.
У Тёмки на второй неделе полез диатез, потом кашель, педиатр в поселковой амбулатории выписала сироп и капли — тысяча триста за сироп, он импортный, аналога нет. Дане нужны были сандалии: приехал в одних кроссовках, а на улице тридцать, ноги преют. Сандалии на маркетплейсе — тысяча девятьсот, самые простые. Потом трусы, майки, потому что приехали с тремя сменами «на две недельки». Потом тетради, потому что Даня скучал и просил «порисовать буквы». Потом Тёмке зуб, флюс, поездка в райцентр на автобусе, туда-обратно четыреста, плюс лекарство.
Зарплата у Марьяны — тридцать две тысячи, кладовщицкие. Заначка на чёрный день, в жестянке из-под чая, — сорок с небольшим, копила на новый насос в колодец.
Насос подождёт.
К середине августа в жестянке звенело дно.
Марьяна вела себя тихо, но не глупо. С какого-то момента — сама не заметила когда — она начала складывать чеки. Не назло, не для суда, а просто по привычке кладовщика: приход-расход, всё должно сходиться. Аптечные чеки, ленточки с маркетплейса, чек из «Магнита», где брала Тёмке творожки. Складывала в конверт. Их набралось на два пальца толщиной.
А потом позвонила Лена. Двадцать первого. «Мы продлили, ты же справляешься».
И вот тут Марьяна поняла, что справляться она больше не будет. Точнее, будет — но по-другому.
На следующее утро она отвела Даню за руку в поселковую школу-девятилетку. Директриса, Валентина Сергеевна, женщина с командирским голосом и мягкими глазами, выслушала, посмотрела на мальчика поверх очков.
— По прописке он у вас не значится.
— Не значится. Он у меня фактически живёт. С июля. Родители… — Марьяна запнулась. — Родители в отъезде.
Валентина Сергеевна помолчала, побарабанила пальцами по столу.
— По месту фактического проживания записать можем, закон позволяет. Свидетельство о рождении есть?
— Есть, я взяла.
— Ну и запишем вашего казака. Первый «А». Тридцать первого линейка, к девяти.
Даня, услышав «казака», расправил плечи.
Справку о зачислении Марьяна сложила в тот же конверт с чеками. Всё в одном месте. Приход-расход.
Двадцать восьмого августа под окнами тарахтнул «Черри».
Марьяна как раз кормила Тёмку — той самой манкой, жидкой, без комков. Она услышала машину, услышала весёлые голоса, хлопок дверцы. Руки на секунду замерли с ложкой. Потом она спокойно доскребла тарелку, вытерла Тёмке рот и пошла открывать.
Лена влетела в калитку загорелая, сияющая, в новых очках на пол-лица. За ней Виталик с каким-то пакетом — гостинцы, наверное.
— Мам! Мы дома! Ой, Тёмочка, иди к мамочке, соскучился?!
Тёмка спрятался за бабушкину ногу и вцепился в подол. Лена на секунду сбилась, но тут же засмеялась:
— Ну дичок! Отвык! Ничего, отойдёт. Мам, ну как вы тут? Загорели все, я смотрю! А Данька где?
— Во дворе, — сказала Марьяна. — Проходите. Разговор есть.
Что-то в её голосе заставило Лену притормозить на пороге.
В комнате на столе, застеленном клеёнкой, лежал конверт. И рядом — стопкой, ровно, как товар на приёмке, — чеки. И одна казённая бумажка сверху, со школьной печатью.
— Это чего? — Лена сняла очки. — Мам, ты чего это разложила?
— Садись, — сказала Марьяна. — И ты, Виталь, садись.
Виталик сел на краешек табурета, поставил пакет на пол. В пакете что-то звякнуло — бутылка, значит.
Марьяна не стала кричать. Кричать было нечем — за полтора месяца всё выкричалось внутрь, в тишину, в ночные подъёмы к Тёмке.
— Тут расходы на детей. За сорок семь дней. Аптека, одежда, еда. Всё с чеками, я посчитала. Сорок одна тысяча триста, если с автобусами. Насос я не купила, ладно, переживу. А это, — она положила ладонь на казённую бумагу, — справка. Даня записан в первый класс. В нашу школу. Линейка тридцать первого.
Лена взяла справку, пробежала глазами. Лицо у неё поехало.
— Ты… ты его в поселковую записала?! В эту деревню?! Мам, ты что творишь?! Мы в городе живём, у нас гимназия под боком, я его туда пристраивала, я с завучем договаривалась!
— Договаривалась, — повторила Марьяна. — А привезла его мне. «На две недельки». Первого сентября через три дня. Куда мне его вести было, а? На море, к тебе, с бокалом?
Вот тут Лена запнулась. Про бокал она не ожидала.
— Ты… ты за мной следила?
— Я в ленту зашла. Ты же сама всё выкладывала. «Наконец-то живём».
Тишина. Виталик разглядывал клеёнку. Тёмка тихо возил машинку по полу.
И тут Лена сделала то, чего Марьяна, честно говоря, ждала. Она подобралась. Загар вдруг стал не к месту, а глаза — колючими.
— Так. Значит, чеки мне под нос суёшь. Родной дочери. Копеечки считаешь, как жлобиха, ей-богу! — Голос у неё зазвенел, пошёл вверх. — Я тебе детей родных привезла, кровиночек твоих, а ты мне бухгалтерию развела?! Ты же бабушка! Бабушки внуков нянчат, а не квитанции копят! У людей бабки за счастье считают, когда им внуков дают, а ты!..
— Лена.
— Что «Лена»?! Ты меня в чём обвинить хочешь? Что я мать плохая?! Да я пашу как проклятая, я имею право хоть раз в жизни отдохнуть?! Ты вот всю жизнь тут в леспромхозе своём просидела, света белого не видела, и меня хочешь в это же болото! И внука туда же, в поселковую! Чтоб как ты — кладовщицей!
Удар пришёлся точно. Марьяна на секунду прикрыла глаза. Всю жизнь в леспромхозе. Света белого не видела. Может, и правда. Может, оттого и молчала полтора месяца, что привыкла — тянуть, не жаловаться, не высовываться.
Она открыла глаза.
— Кладовщицей, — сказала она ровно. — Кладовщица твоих детей полтора месяца одевала и лечила. На свою зарплату. Пока ты жила наконец-то.
Лена задохнулась.
— Мам, я всё верну! Я же сказала — рассчитаемся! Виталь, скажи ей! — Она обернулась к мужу. — Что ты сидишь как истукан, скажи что-нибудь!
Виталик поднял голову. Он был из тех мужей, что при жене становятся мебелью, — но сейчас он посмотрел не на Лену, а на Тёмку с машинкой, потом на конверт.
— Лен, — сказал он тихо. — Мать права.
— Что?!
— Права она. Мы обещали две недели. Прошло полтора месяца. Мы… — он потёр лицо ладонью. — Мы сволочи, если честно. Марьяна Петровна, простите. Я деньги отдам, у меня премия была.
Была премия. А детям сироп покупала бабушка.
Лена смотрела на мужа как на предателя. Марьяна — почти с удивлением: не ждала, что этот молчун вдруг подаст голос.
Она пододвинула конверт ближе к дочери.
— Слушайте оба. Забираете детей — распишитесь, что забрали, и переводите Даню в свою гимназию сами, я справку отдам. Оставляете — тогда по-взрослому. Доверенность на меня — чтоб я в больнице и в школе за них решала. Деньги на содержание, каждый месяц, вперёд. И график — когда вы приезжаете. Не «наверное». По числам.
Она посмотрела дочери прямо в глаза.
— Третьего «наверное» не будет, Лена.
Вот на этих словах и должна была бы наступить расплата — та, которую любят в конце. Дочь бы разрыдалась, раскаялась, обняла бы мать, все бы простили друг друга.
Ничего этого не было.
Лена сгребла справку, сунула в сумку. Руки у неё двигались резко.
— Значит так меня встречаешь. Ну спасибо, мать. Спасибо. — Голос дрожал уже не от наглости — от обиды, настоящей, детской, той самой, из-за которой человек и делает подлости, а потом сам верит, что его обидели. — Виталик, собирай пацанов. Едем. Раз нам тут не рады.
— Лен, — начал Виталик.
— Едем, я сказала!
И вот тут случилось то, отчего у Марьяны по-настоящему кольнуло.
Даня, вошедший с улицы на голоса, встал в дверях. Загорелый, вихрастый, в тех самых сандалиях за тысячу девятьсот. Посмотрел на мать, на сумку, на бабушку.
— А линейка? — спросил он. — Бабушка сказала, тридцать первого линейка. Мне цветы астры дадут нести.
Лена осеклась.
— Данечка, у нас другая школа, лучше, там…
— Я не хочу другую. Я хочу с бабушкой.
Простая детская фраза. Но она повисла в комнате так, что даже Тёмка перестал возить машинку.
Забрали их всё-таки. За сутки до линейки — Лена уперлась, что «в городе решать надо, документы, регистрация». Виталик молча загрузил вещи. На пороге он сунул Марьяне деньги — не все, но большую часть, и отдельно, скомканный, детский конверт: Даня своей рукой, печатными буквами, вывел «мама это тебе за лето» и нарисовал криво солнце. Внутри — мелочь, что бабушка сама же давала ему на мороженое, он копил.
Марьяна взяла оба конверта. Один — тот, со своими чеками, теперь пустой смысл. Другой — Данин.
«Черри» тарахтнул и уехал. Тёмка в заднем стекле прижал ладошку к стеклу. Марьяна подняла руку в ответ.
И осталась стоять у калитки. Как в июле. Только теперь одна.
Полтора месяца прошло с той сцены.
Про Лену Марьяна знает от кумы, Раисы, — та в городе живёт, изредка сталкивается с дочкой в «Ленте». Лена ходит поджав губы, матери не звонит, обиду держит: чеки припомнить не может простить. Деньги, впрочем, Виталик перевёл до копейки, и с сентября капает содержание — небольшое, но по числам, вперёд, как условились. Значит, поняли. Не сердцем — так хоть карманом.
Виталик, говорят, стал сам возить пацанов к бабушке на выходные, тайком, «пока Лена на маникюре». Один раз даже насос помог поставить в колодец.
Даню в городскую гимназию всё-таки записали — Валентина Сергеевна справку отдала без разговоров, только руками развела. На осенние каникулы, рассказывает Раиса, пацаны сами вцепились в мать — к бабушке, к бабушке, и всё тут. Собираются приехать. По числам, как положено.
Данины смешные деньги за мороженое и конверт от Виталика, что сверх чеков, Марьяна на прошлой неделе снесла в сберкассу и завела внуку накопительную книжку — на выпускной пригодится, лет через десять.
А сам конверт — где солнце криво и буквы печатные — она расправила ладонью и положила в шкатулку, где раньше держала кольцо мужа.
– Ты здесь не дольщик, а жилец с долгами! Забудь о своей «справедливой» доле в моей квартире! – отрезала Лена.