– Ключ отдай, – сказала я и протянула руку через стол.
Моя старшая, Юля, сжала его в кулаке и посмотрела на сестру.
– Мам, ты сейчас серьёзно?
– Ключ от моей квартиры. Тот, что я тебе дала четыре года назад на всякий случай. Он мне нужен.
Была суббота, двадцать третье мая. Через две недели я улетала на море – в Турцию, первый раз в жизни за границу, вдвоём с Витей, с которым живу второй год. Путёвку мы взяли ещё осенью, по раннему бронированию.
А у Юли в тот день деваться было некуда: накануне свекровь велела ей собирать вещи. У младшей, у Кати, сидела на коленях её дочь Алиса, моя вторая внучка, десять месяцев от роду. Своего угла у Кати тоже не было.
Юля разжала кулак и положила ключ на клеёнку.
– Ты, Татьяна Сергеевна, ещё об этом пожалеешь, – сказала она.
Может, и пожалею. Только начинать надо не с той субботы, а с прошлого марта.
Пятнадцатого марта я нажарила котлет и позвала обеих. Юля приехала без мужа: зять мой, Артём, по субботам занят своей будущей точкой. Мишка, внук, возил машинку по подоконнику и гудел за неё. Катя сидела боком, потому что прямо ей сидеть было уже неудобно: срок подходил к пятому месяцу.
Паспорт я положила на стол между салатницей и хлебом.
– Это что? – спросила Юля.
– Загранпаспорт. Третий по счёту. Первые два так и пролежали в коробке, пока не просрочились. Ни одной печати.
– И куда ты собралась? – Катя пролистала его до середины и закрыла.
– На море. В Турцию, следующим летом, на десять дней. Мы с Витей копим с осени.
Юля отложила вилку.
– Опять двадцать пять, – сказала она. – Мам, ты это с моей свадьбы говоришь.
Говорила. В шестнадцатом собралась – и деньги ушли на её платье и на ресторан. Через три года родился Мишка, и они ушли на коляску с кроваткой. Потом Катя сошлась с Никитой, и надо было внести за съём сразу за три месяца вперёд.
– Теперь не уйдут, – сказала я.
– Мам, тебе пятьдесят два, – сказала Юля. – Ты по-турецки два слова знаешь?
– Ни одного не знаю.
– Вот и я говорю, – Юля отодвинула паспорт на середину стола.
– Лучше бы Мишке на плавание дала, – сказала Катя. – У Юльки на бассейн денег нет, ты же знаешь.
Мишка на слово «плавание» поднял голову, и Юля быстро отправила его в комнату.
– Мам, я не про себя, – сказала она, когда он ушёл. – Я про то, что ты копишь на чемодан, а у тебя внук в чужом доме на раскладушке спит.
– Он спит в комнате с вами.
– На раскладушке, мам.
Катя тем временем убрала мою тарелку в раковину и села ко мне поближе.
– У меня в июле. – Она положила ладонь на живот. – Никита говорит, однушку мы не потянем с ребёнком, надо двушку. Мам, ты бы добавила. Ты же всё равно копишь.
Вот на этом слове – «всё равно» – у меня что-то и щёлкнуло первый раз. Не сильно. Просто щёлкнуло.
– На кроватку дам, – сказала я. – И на коляску дам. На квартиру – нет.
– А на море есть, значит, – сказала Юля.
– На море есть. Следующим летом я лечу. Эти деньги я не трогаю ни на что.
Юля собирала Мишку в коридоре очень долго, дольше, чем нужно, чтобы застегнуть куртку на пятилетнем. В дверях обернулась.
– Ты при Мишке про это хоть не говори, – сказала она. – Он и так каждый день спрашивает, когда мы к себе переедем.
Вечером я открыла шкаф и постояла у дверцы. С восемьдесят девятого года там приколота картинка, вырезанная из журнала: море, белый город на скале, лодки у берега. Обе мои дочери выросли, зная, куда их мать однажды поедет.
Через месяц Юля приехала без звонка. Своим ключом. И с коробками.
Двенадцатого апреля я вернулась от Вити в четвёртом часу и ещё в подъезде услышала, что у меня дома двигают мебель.
Моё кресло стояло в коридоре, рядом с ним на полу лежал торшер, шнуром вверх. В маленькой комнате Юля стояла на табуретке и меряла рулеткой окно.
– Мам, ты не сердись, – сказала она, не оборачиваясь. – Я померила. Кроватка встанет вот сюда, а комод у стенки.
Маленькая комната – это бывшая детская. Позапрошлым летом я вынесла оттуда обе кровати, стол со следами циркуля и всё, что осталось от их школы. Поставила кресло, торшер и коробку из-под сапог, где у меня лежат документы. И стала там сидеть по вечерам с книжкой, и это, между прочим, была первая комната в моей жизни, где никто, кроме меня, ничего не решал.
– Юль. Слезь с табуретки.
– Мам, у тебя же комната пустая стоит.
– Она не пустая. В ней я.
Она слезла. Куртку она так и не сняла – она и у свекрови, у Зои Михайловны, ходит в куртке, я это заметила ещё зимой.
– Нам на два месяца, – сказала она. – Артём точку откроет, встанем на ноги и съедем.
– Он её третий год открывает.
– Мам, ну ты же понимаешь, что там не так просто.
Я подняла торшер с пола и приставила к подоконнику: видеть его на боку я не могла.
– Зоя Михайловна с утра говорит, что у неё не гостиница, – сказала Юля. – Я на кухню лишний раз не выхожу. Мишку в сад вожу я, забираю я, а она мне: у нас в семье женщины работали.
– А ты не работаешь.
– Артём говорит, за такие деньги смысла нет. Пока я на работу да с работы, столько же и уйдёт.
– Мишка в саду с трёх лет.
– Мам.
– Что мам? Он там целый день, а ты дома. Юль, я тридцать лет в детском саду. У меня в группе двадцать шесть человек, и я их каждое утро по головам считаю. Не пугай меня словом «работа».
Она сложила рулетку и убрала в карман.
– Ко мне уже просились на две недели, – сказала я. – Помнишь кто?
Помнила она прекрасно. В двадцать втором Катя с Никитой попросились ко мне, пока не найдут жильё. Искали они четыре месяца. Съехали в феврале, после того как я отключила интернет и сказала, что с понедельника пускаю квартирантку. Мне до сих пор стыдно, что я сделала это так. И я до сих пор знаю: иначе они бы не съехали.
– Так то Катька, – сказала Юля. – Я не такая.
Я взяла кресло за спинку и втащила обратно в маленькую комнату, при ней. Тащила волоком, Юля не помогла. Потом я вынесла на площадку две её коробки, одну за другой, и поставила у лифта.
– Ключ пока оставь себе, – сказала я. – Но приезжать будешь, когда я дома. Не открывать, а звонить в дверь.
– Ты для чужого мужика комнату бережёшь.
– Я для себя её берегу. Витя в ней ни разу не сидел.
Она уехала, не взяв коробки. Они простояли у лифта до вечера, потом я занесла их в кладовку.
Витя пришёл в восьмом часу, с отвёрткой в заднем кармане, как всегда. Увидел торшер на подоконнике и молча поставил его обратно, к креслу.
– У тебя тут ремонт, что ли, был? – спросил он.
Я рассказала, как есть: про рулетку, про кроватку у окна и про две коробки.
Он сел на табуретку и долго вытирал о тряпку чистые руки.
– Тань, а может, и правда пустить? – сказал он. – Пацан же. Перекантуются лето, а мы с тобой и на кухне поспим.
– Витя, они не кантуются. Они устраиваются.
– Так и мы не молодые, чтобы всех подряд просчитывать.
– Я не всех подряд. Я двоих. Своих.
Он не стал спорить. Он вообще редко спорит, и в этом всё и дело: если бы он тогда сказал «правильно», мне потом было бы легче.
А через месяц у Мишки был день рождения, и я поехала в дом на Ключевой – в тот самый дом, где живёт моя старшая дочь.
Дом у Зои Михайловны свой, с верандой, стол накрыли в большой комнате. Народу набралось человек десять: её сестра, соседи, брат Артёма с женой. Мишке исполнялось шесть, он ходил вокруг стола в бумажной короне и не давал разрезать торт.
Зоя Михайловна весь вечер держала половник и сама всем наливала.
– А сватья-то наша за границу собралась, – сказала её сестра. – Юлька говорила.
– В июне будущего года, – сказала я.
– Кому Турция, а кому внуки, – Зоя Михайловна поставила половник. – Мы-то с них берём только за свет да за еду. По-божески берём. И то не каждый месяц вовремя.
Я поставила стакан.
Юля не работает. Артём свою точку так и не открыл. Я сидела и считала, как в группе по головам, только считать было нечего: денег в этом доме не зарабатывал никто.
Я вышла на веранду и позвала Юлю.
– С какого месяца ты ей платишь?
– Мам, не надо сейчас.
– С какого месяца?
– С позапрошлого лета, – сказала она в пол.
– Чем?
Она молчала.
– Ты моими платишь. Теми, что я двадцать пятого числа перевожу тебе на Мишку.
– Да! – Она наконец подняла голову, и глаза у неё были злые и мокрые. – Да, твоими. А чем ещё?
– Кто это придумал?
– Я придумала. Свекровь сказала, что мы тут как в гостинице живём. Я сказала: мы будем платить. Чтобы она замолчала.
– И она замолчала?
Юля отвернулась к перилам.
Значит, вот как оно устроено. Два года я платила чужой женщине за то, чтобы она попрекала мою дочь куском хлеба. Платила по просьбе самой дочери. И чем аккуратнее я переводила двадцать пятого, тем спокойнее моей девочке было не искать работу и не съезжать.
Я вернулась к столу и села на своё место.
– Зоя Михайловна, а сколько они вам платят? – спросила я.
Половник она держала на весу.
– Так это не разговор для стола, – сказала она.
– Я спрашиваю не из любопытства. Я спрашиваю, потому что эти деньги вам плачу я. Двадцать пятого числа, на карту дочери, второй год.
Её сестра поставила рюмку. Артём сказал:
– Тёща, вы это зря сейчас.
– Я не знала, – сказала Зоя Михайловна. И она правда не знала, я по лицу видела. – Мне Юля не говорила, откуда.
– Теперь знаете.
Больше в тот вечер про это не говорили. Мишка резал торт, нож ему держали Юля и Артём, и он был счастлив. Я досидела до конца: уйти с дня рождения внука я не могла.
В автобусе я всю дорогу смотрела в окно. Девять лет я латала за ними всё, что они себе устраивали, и была уверена, что помогаю. А выходило, что я платила не за нужду, а за то, чтобы ничего не менялось.
Двадцать пятого мая я перевела деньги в последний раз. А двадцать шестого отменила ежемесячный платёж.
Первый раз за много лет двадцать пятое число стало для меня просто числом.
В июле у Кати родилась Алиса. В августе Никита уехал на вахту.
Двадцатого сентября ко мне пришли Катя с Алисой и моя сестра Оля.
Оля старше меня на три года и всю жизнь считает, что знает, как мне жить. Алису она несла от остановки сама и с порога протянула мне.
– На, подержи внучку. А то ты её видела три раза.
– Четыре, – сказала я и взяла.
Катя села на табуретку у стены и куртку тоже не сняла, совсем как Юля в апреле. Алиса спала.
– Мам, Никита не прислал ни разу, – сказала Катя. – Ни рубля с августа. За квартиру платить нечем, хозяйка сказала до октября.
– Он записан отцом?
– Записан.
– Значит, подавай.
– Мам, ну ты представляешь, что это? Он в отказ пойдёт, справок наберёт, я по судам с грудным ребёнком.
– Представляю. Я сама подавала, когда вам было четыре и девять.
Оля поставила чайник, как у себя дома.
– Тань, ты чего каменная стала? – сказала она. – У тебя дочь с младенцем. У тебя деньги лежат.
– У меня лежат мои деньги.
– Отдай ей, съездишь через год.
– Через год мне будет пятьдесят четыре, Оль.
Оля махнула рукой и стала протирать стол.
Я передала Алису Кате и сказала то, что придумала ещё на неделе.
– С сентября у нас в саду место младшего воспитателя. Я говорила с заведующей, тебя возьмут. Зарплата небольшая, но белая, и график сменный.
– Мам, я не могу, у меня Алиса.
– Как ей полтора исполнится, её берут в нашу ясельную. Это восемь минут пешком. А до тех пор я беру её к себе в свои выходные и по вечерам сижу, когда ты на смене.
Катя качала дочь и смотрела в сторону.
– Мне нянька не нужна, – сказала она. – Мне жить негде.
– Тебе не по деньгам двушка с балконом. Комнату сними.
– С ребёнком в комнату?
– С ребёнком в комнату. Я с вами двумя жила в комнате в общежитии, пока не дали эту квартиру.
Оля хлопнула тряпкой по столу.
– Довела дочь! Ей помощь нужна, а ты ей общежитие вспоминаешь.
– Оль, а у тебя есть, – сказала я. – Ты гараж весной продала, сама хвасталась. Займи ей. Не хочешь – значит, тоже соображаешь, что вернуть будет некому.
Тряпка легла на стол. Оля молчала до самого чая, а потом ушла с Катей вместе.
Через два дня мне позвонила двоюродная сестра из Кузнецкого и спросила, правда ли я выгнала беременную дочь. Ошибка была только в одном: Катя к тому времени уже родила.
Зиму мы прожили порознь. В ноябре мы с Витей внесли за путёвку целиком, по раннему бронированию: вылет пятого июня. Из двушки с балконом Катя в октябре всё-таки съехала и сняла комнату у знакомой на Кузнецкой, платила из пособия. В мае знакомая продала квартиру, и комнаты у Кати не стало.
Двадцать третьего мая они пришли вместе. Утром позвонила Юля и сказала: мы сейчас будем, обе.
Артём уехал в область к брату ещё в марте и не вернулся, а накануне Зоя Михайловна сказала Юле собирать вещи: сын не живёт, значит, и невестка не жилец. Мишка ждал во дворе с самокатом. Алиса тянула со стола салфетки, а Катя перехватывала ей руку.
– Мам, всё, – сказала Юля. – Сдавай путёвку. Мы в маленькой поместимся, вдвоём с Мишкой. Катька с Алисой в большой, а вы с дядей Витей на кухне, там же диван.
Она сказала это так спокойно, как будто вслух повторяла давно готовое.
– Юль, ты когда это решила?
– Вчера. Я Зое Михайловне так и сказала: не переживайте, мы к матери переедем, у неё две комнаты.
– До меня сказала.
– Мам, а куда ты денешься? – Она пожала плечами, будто я спросила ерунду.
– Путёвку я не сдам, – сказала я. – И жить у меня вы не будете. Ни ты, ни Катя.
– Так мы хоть поживём, пока ты летаешь, – сказала Юля. – Тебя десять дней не будет, квартира пустая.
– Пущу на десять дней – через десять дней вы не съедете. Кать, ты у меня на две недели просилась, а прожила четыре месяца.
Катя заплакала сразу, как в детстве, без перехода.
– Мам, у меня грудной ребёнок.
– Я знаю.
– Ты нас бросаешь ради поездки, – сказала Юля. – Ради картинки на дверце шкафа, которая у тебя тридцать лет висит.
– Ради картинки, – сказала я.
– Мам! – Катя стукнула ладонью по столу так, что Алиса вздрогнула и заревела. – Тебе картинка дороже внучки?
– Ты бы Никиту спросила, – вдруг сказала Юля сестре. – Он тебя звал ведь.
В комнате стало слышно, как гудит холодильник.
– Куда звал? – спросила я.
Катя качала Алису и молчала.
– В августе, – сказала Юля. – Ему там комнату в общежитии давали, семейную. Он звал, она не поехала. Сказала, там барак и минус сорок.
– Так и есть барак! – крикнула Катя.
Я села напротив обеих и сказала то, что до сих пор считаю правдой.
– Юль. Ты два года платила Зое Михайловне моими деньгами, чтобы не идти работать и чтобы она замолчала. Она не замолчала. И сейчас ты ищешь не работу, а комнату.
– Мам, ты хоть слышишь себя?
– Слышу. Кать. Тебе давали место в саду прошлой осенью. К августу оно опять освобождается, у нас женщина на пенсию уходит, я вчера у заведующей спрашивала. Ты сказала: мне нянька не нужна. Тебя звал отец твоего ребёнка – ты сказала: там холодно.
Я взяла со стола ключ, тот самый, и положила себе в карман.
– Я вас такими сделала сама, – сказала я. – Каждый раз, когда вы падали, я подставляла руки. Я вам свадьбу справила, я вам съём оплачивала, я вас пускала на две недели и терпела четыре месяца. Вы привыкли падать, потому что подо мной всегда мягко. Больше не мягко.
– А внуки? – Юля показала на окно, где Мишка ездил по кругу на самокате. – Они-то в чём виноваты?
– Ни в чём. Поэтому Мишку я забираю к себе до отъезда, все две недели, и в сад его буду водить я. А ты за это время найдёшь работу и комнату. Алису беру в выходные. Денег не дам ни рубля – ни тебе, ни ей.
– Ты пятого улетаешь, – сказала Юля. – А мы куда?
– Не знаю, – сказала я. – Честно. Не знаю.
Тогда я и позвонила Вите при них. Спросила, во сколько выезд в аэропорт пятого. Он сказал: в четыре утра, я договорился с Серёгой, он отвезёт. Я положила трубку.
Юля встала и вышла, ничего не взяв. Ночевать она в тот вечер поехала к Ленке, с которой училась в школе, и прожила у неё до самого нашего отъезда. Мишка остался у меня, а за вещами его я в тот же вечер съездила на Ключевую сама. Катя собирала Алисины вещи молча, минут десять, и в дверях сказала:
– Ты нас предала.
Ночью Витя сидел на кухне и не ложился.
– Тань, может, отложим, – сказал он. – Осенью съездим. Никуда это море не денется.
– Осенью будет то же самое, – сказала я. – Только Мишка к тому времени пойдёт в школу, а Алиса начнёт ходить.
– Жалко их.
– Мне тоже жалко. Мне так жалко, что я всю ночь сижу и не сплю. И всё равно пятого мы летим.
Вернулись мы семнадцатого июня.
Загранпаспорт лежит в той же коробке из-под сапог. На первой странице стоят два штампа – туда и обратно, синие, чуть смазанные. Два старых паспорта я в июле выбросила, они мне больше ни к чему.
Комнату Юля нашла в первых числах июня, ещё до нашего вылета, – на Ключевой, через три дома от бывшей свекрови. Работает в магазине с восьми утра. Мишка первого сентября пошёл в первый класс, отводит его соседка, ей за это платят. Юля мне не звонит с мая. Всё, что нужно, я узнаю от Оли, а Оля разнесла по родне, что мать бросила детей и улетела развлекаться.
Катя вышла в наш сад в конце августа, помощником воспитателя, во вторую группу. Мы встречаемся в коридоре, здороваемся. Алису в ясли возьмут в январе, как ей полтора исполнится. Про Никиту она больше не говорит, а я не спрашиваю.
На той неделе Мишка позвонил мне с Юлиного телефона и спросил, разлюбила ли я их. Я сказала, что нет. Он подумал и спросил, а почему тогда мама плачет. Я не нашлась, что ответить, и вот это – единственное место, где у меня до сих пор не сходится.
Улететь в тот день, когда одну выставили из чужого дома, а у второй на руках была десятимесячная, – я имела право или выбрала не то время?
Картинку с дверцы я так и не сняла. Только теперь я знаю, что вода там и правда такого цвета.
Партнерские роды