Я отдавала сына отцу. Не на выходные и не на майские – насовсем.
Никакой бумаги для этого не нужно, подписывать нам было нечего. Отказ от ребёнка не пишут, такой бумаги нет в природе. Я просто собрала сумку.
– Оль, ты долго там? – Серёжа стоял на пороге в ботинках, не разуваясь. – Мать в машине ждёт.
– Сейчас. Карта медицинская в боковом кармане. Тапки в мешке, я подписала.
Ваня вышел из комнаты в носках, с рюкзаком через плечо. Шесть лет, а собрал и застегнул сам.
– Мам, а ты во сколько за мной придёшь? – спросил он.
Я присела и поправила ему воротник.
– Я не приду, Вань. Ты теперь у папы будешь жить.
На площадке стояла соседка с четвёртого этажа, с ведром в руке, и уходить не собиралась. Пусть стоит.
Серёжа поднял клетчатую сумку и посмотрел на меня. Он ждал, что я вцеплюсь в мальчика, заплачу, начну кричать при его матери. Я открыла дверь пошире.
Было четырнадцатое мая. А началось всё осенью, с ботинок.
В сентябре Ваня перестал влезать в свои ботинки. Пальцы упирались в носок, он молчал, и заметила я только в раздевалке садика, когда он начал их стягивать перед прогулкой.
Вечером я дождалась, пока муж поест.
– Серёж, надо зимние. Эти всё.
– До весны доносит, – сказал он, не поднимая головы от тарелки.
– Он в них уже сейчас не помещается.
– Значит, будет помещаться. – Он отодвинул тарелку и вытер рот. – Ноги растут, на всех не напасёшься.
Свою зарплату я не держала в руках шесть лет. Не потому, что он отбирал, – так завелось с первого месяца после свадьбы. Моя карта лежала у него в бумажнике рядом с его: «Так удобнее, Оль, а то потеряешь». По понедельникам он отсчитывал мне на неделю и клал купюры на холодильник под магнит с ромашкой. В среду спрашивал, на что ушло, и если я не могла вспомнить какие-нибудь колготки, просил чек.
Один раз я купила себе куртку. На распродаже, серую, самую простую. Он посмотрел на бирку и спросил, что было не так со старой. Я сказала, что протёрся рукав. Он ответил, что рукав можно подшить и что я вообще очень легко трачу чужое. Куртку я носила потом три года и каждый раз, надевая, вспоминала про рукав.
Работала я приёмщицей в химчистке на Садовой: пальто, шубы, свадебные платья с винными пятнами на подоле, квитанции и чужие истории через стойку. Серёжа называл это «твоё сидение».
Через неделю после разговора про ботинки он уехал с мужиками на турбазу. На три дня, с ночёвкой. Вернулся весёлый, привёз копчёного леща, выложил прямо на газету и рассказывал, как Витька перевернулся с лодкой у самого берега.
– А ботинки? – спросила я, когда он замолчал.
– Оль. Не начинай.
В октябре он сменил резину. Старая была ещё живая, но он взял новые колёса, все четыре сразу, и полдня возился с ними во дворе. Мужики выходили курить и хвалили.
Я не кричала. Я вообще ни разу за шесть лет не подняла на него голос, и в этом, наверное, всё и было.
В садике попросили сдать на новогодние подарки. Я подошла к нему в субботу, когда он был в настроении.
– Серёж, в садик надо. На подарки, там на всю группу собирают.
– Скажи им, что мы не будем. – Он не повернулся от телевизора. – У нас своих подарков хватает.
Своих подарков в тот год у нас не было никаких.
В четверг я пришла с работы, и на кухонном столе стояла длинная картонная коробка. Спиннинг. Он не убрал её в кладовку, оставил на виду, и я прошла мимо два раза, пока грела ужин.
Утром я пошла к заведующей.
– Люд, поставь меня на субботы. На все, какие есть.
Люда посмотрела на меня поверх очков и отложила журнал приёмки.
– Оль, по субботам ковры прут и пуховики мешками. К вечеру ты будешь никакая.
– Ставь.
Вечером я вытерла руки и сказала мужу прямо в спину:
– Я взяла субботы. Ботинки куплю сама. И просить у тебя больше ничего не буду.
Он усмехнулся, не отрываясь от экрана.
– Ну работай. Тогда за садик тоже сама плати.
Ботинки я купила в конце октября, с первых субботних. Взяла на два размера больше, чтобы хватило на две зимы. Ваня шаркал в них, как в лодках, и был совершенно счастлив.
А с ноября деньги под магнитом перестали появляться вовсе.
Тридцать первого декабря мы поехали к его матери на Заречную. Анна Васильевна накрывала на восьмерых: мы трое, его сестра Маша с мужем и двумя пацанами и она сама. Сорок лет в цеху на комбинате, и стол у неё всегда такой, будто ждут комиссию.
Я привезла салат в контейнере. Свекровь открыла крышку и молча переложила в свою миску.
– Оль, ну кто ж так режет.
В двенадцать начали дарить. Матери – телефон в коробке, большой, в подарочной бумаге. Маше – конверт; она развернула его прямо за столом и охнула:
– Серёж, ну ты даёшь.
– Он у нас щедрый, – сказала Анна Васильевна и разгладила скатерть. – Весь в отца.
Ване досталась машина на пульте, и он тут же уполз с ней под стол.
Мне не досталось ничего. Я и не ждала, пока Маша не спросила:
– А Оле?
– А Оле-то зачем? – Серёжа налил себе и поставил бутылку. – Она мне не чужая. Себе, что ли, дарить?
Все засмеялись, и я тоже. И тут же, за этим смехом, свекровь повернулась к Маше и объяснила ей про меня так, будто меня за столом не было:
– Ей и дарить без толку. Оля у нас бестолковая, ей всё равно, что на ней. Хорошо хоть Серёжа при ней есть, а то бы вы с мальчишкой на паперти сидели.
Ваня вылез из-под стола с машинкой в руках.
– Мам, а что такое бестолковая?
Я поставила чашку на блюдце.
– Анна Васильевна, я не бестолковая. Я неудобная. Это разные вещи.
За столом стало тихо, только у телевизора кто-то пел. Я подняла сына, надела на него в коридоре куртку и вызвала такси. Серёжа вышел за мной в подъезд.
– Ты чего устраиваешь-то? В праздник.
– Я поеду. Ты оставайся.
Он остался. Приехал второго числа к обеду и с порога, не сняв куртки:
– Ты мать мою при Машке опозорила.
Третьего января я написала в бухгалтерии заявление, чтобы зарплату переводили на другой счёт, и в тот же день, по дороге домой, открыла себе карту. Вечером сказала:
– С января мою зарплату будут перечислять на мою карту. Заявление я уже написала.
Он поставил кружку и посмотрел на меня, как на чужую женщину в автобусе.
– Ну-ну. Посмотрим, как ты запоёшь к марту.
С того вечера он начал считать вслух. Не деньги – меня. Во что я ему обхожусь, где бы я была, если бы не он. Считал каждый раз, когда я приходила с субботы, и всегда одними и теми же словами.
Двенадцатого февраля я отнесла в суд заявление о разводе.
Юриста мне нашла Люда: её сестра судилась за дом и осталась довольна. Контора была над обувным магазином, второй этаж. Михаил Юрьевич выслушал меня, не перебивая, и спросил, есть ли у меня хоть какие-нибудь бумаги.
– Квитанции есть. Я их складываю в папку.
– Квартира когда куплена?
– В браке. Мы её выплатили.
– Значит, половина ваша. Вы это понимаете? – Он снял очки. – И разводить вас будет суд, а не загс. При маленьком ребёнке только так.
Я не понимала. Шесть лет я жила с чувством, что живу в чужом доме из милости.
Повестку Серёжа получил через неделю и позвонил в тот же вечер.
– Ты дура, Оль. Ты куда полезла?
А ещё через две недели пришла бумага из суда. Он подал своё заявление: просил, чтобы суд решил, что Ваня будет жить с ним. По-простому – чтобы мальчика записали за отцом, а меня поставили в положение той, которая приезжает по субботам.
– Шансов у него немного, – сказал Михаил Юрьевич по телефону. – Но дело это на полгода. И к вам придёт опека: посмотрят, где мальчик спит и что в холодильнике, и напишут акт для суда.
Опека пришла в конце марта, вдвоём, без предупреждения. Я показала кровать, стол, полку с книжками, открыла холодильник. Одна записывала, вторая спросила Ваню, где ему больше нравится, и он сказал, что у мамы, потому что тут его конструктор.
Между заседаниями приехала Анна Васильевна – первый раз за всё время сама, без сына, с пирогом в полотенце. Села на кухне и объясняла, что мужики все такие и что мальчику нужен отец, а не принципы.
– Забери бумаги, Оль. Он остынет.
– Он не остынет.
– Тогда пеняй на себя, – сказала она уже в дверях. Пирог унесла обратно.
Первое заседание перенесли, второе назначили на семнадцатое апреля. В зале, кроме нас, сидели чужие люди, которые ждали своего дела, и Анна Васильевна в первом ряду, в новом платке. Маша тоже пришла и села подальше.
Серёжа говорил хорошо. Он вообще на людях всегда говорил хорошо.
– Она приёмщица в химчистке. Зарплата такая, что смешно назвать. Ребёнок ходит в обносках, ботинки на два размера больше, как у беспризорника. Мальчику со мной будет лучше, я семью обеспечиваю полностью.
Свекровь кивала со своего места.
Я попросила слова сама. Голос у меня не сел, я потом сама удивлялась.
– Ботинки на два размера больше я купила ему в октябре. Со своих суббот. Он в это время был на турбазе.
И взяла у Михаила Юрьевича папку. Ещё в марте, по моей просьбе, он попросил суд запросить в банке выписки по счетам мужа за полтора года. Выписка – это бумага, где по строчкам видно, когда и в каком магазине человек платил картой. Пришли они в апреле, лежали в деле, и я знала их наизусть.
Я прочитала вслух три строчки. Двадцатое октября, турбаза. Третье ноября, ювелирный, и подарок был не мне. Тридцать первое декабря, магазин техники, телефон, и телефон тоже был не мне.
– Всего за полтора года он потратил на себя и на подарки триста двадцать восемь тысяч, – сказала я. – Это есть в деле. А на зимние ботинки денег не было.
Судья объявила перерыв. В тот день брак нам расторгли и алименты на Ваню взыскали, а заявление про мальчика выделили отдельно, назначив заседание на июнь.
В коридоре Серёжа догнал меня у окна. Свекровь стояла в двух шагах и не отходила.
– Ты пожалеешь, – сказал он тихо. – Ты у меня без всего останешься. И без квартиры, и без пацана.
– Постыдилась бы, – сказала мне Анна Васильевна. – Позоришь его при чужих людях.
Я вышла на крыльцо. Маша курила у машины и, когда я поравнялась, взяла меня за рукав.
– Оль, стой. Я тебе не по доброте это говорю, ты не думай.
– Ты о чем?
– Мать пообещала переписать на него свою двушку на Заречной. С условием: чтобы Ванька рос при ней, а не у тебя.
Я остановилась. В другой раз я бы кивнула и пошла, я всегда так и делала. Но тут взялась за ручку её машины и спросила:
– Когда оформлять собирались?
– В июне. После суда, она так сказала.
– Она тебе это сама говорила? При тебе?
– За столом говорила, на Пасху. – Маша затянулась и сбила пепел на асфальт. – «Приведёт мальчишку в дом – сходим к нотариусу». А я сидела и молчала.
– А мне зачем говоришь?
– Мне эта квартира тоже не чужая, у меня двое. Вот и всё.
В четверг Серёжа позвонил и сказал, что заберёт Ваню на майские. И что обратно не привезёт.
Четырнадцатого мая они приехали вдвоём, без звонка, в третьем часу. Ваня был в садике. Свекровь села на табуретку на кухне, а Серёжа остался стоять в дверях, как чужой мастер, которого позвали смотреть трубы.
– Значит, так. Ты пишешь отказ от своей половины квартиры и от алиментов, а я забираю из суда заявление про Ваньку. Тебе же лучше, Оль, я по-хорошему.
– А если не напишу?
– А не напишешь – будем судиться до зимы. Заявление моё лежит в деле, я его отзывать не стану. И все эти полгода ты будешь ложиться и вставать с одной мыслью: оставят мальчишку тебе или мне. – Он качнул головой, будто ему меня жалко. – Вот и посчитай, чего тебе эта половина стоит.
Он и не понял, что сказал вслух главное: сын был нужен ему не для того, чтобы растить, а чтобы держать меня за горло.
Анна Васильевна наклонилась к сумке у своих ног и достала пакет. В пакете были те самые ботинки: она забрала их в прошлое воскресенье, когда брала Ваню к себе, а я решила, что просто забыла отдать.
– Вот в чём он у тебя ходит, – сказала она и поставила их на табуретку рядом с собой. – Я их придержала. Судье покажем.
Пыльные, растоптанные, с рыжими разводами от соли. Он отходил в них зиму и всю весну шаркал по лужам.
Я вышла из кухни, залезла на стул и сняла с антресоли клетчатую сумку.
– Ты чего делаешь? – сказал Серёжа из коридора.
– Собираю.
– Кого?
– Ваню.
Я складывала майки, вторые штаны, пижаму с мотоциклами, лекарство от горла, тапки в мешок. Свекровь встала в дверях и загородила свет.
– Оль, ты не дури.
– Забирайте, – сказала я, не оборачиваясь. – Насовсем. Не на майские, не на выходные. Совсем.
Серёжа засмеялся, но как-то одной стороной лица.
– Ты давай без концертов.
– Никаких концертов. Заявление своё из суда не забирай, пусть лежит. – Я застегнула сумку и выпрямилась. – Только в июне на заседание ты пойдёшь сам. И справку с работы понесёшь сам, и опеку в дом пустишь сам. А я приду и скажу судье, как есть: что мальчик у тебя и что я хочу его назад.
– Так ты его отдаёшь или не отдаёшь?
– Я тебе его отдаю. Бумаг я никаких не подписываю. Такой бумаги, чтоб мать отписала сына отцу, вообще не бывает, я спрашивала.
Он молчал.
– И ещё одно условие, Серёж. Сам. Не мама, не Маша, не соседка. Ты его будишь, ты его в садик ведёшь, ты за ним в шесть приезжаешь, ты ему горло полощешь и ботинки покупаешь. По размеру.
– Ты что несёшь?
– А забирать я не приеду. Захочешь вернуть – привезёшь сам.
Свекровь всплеснула руками.
– Мать называется. Отдаёт ребёнка, как чемодан. Я говорила, Серёж: бестолковая.
Я повернулась к ней.
– Анна Васильевна, вы хотели, чтоб внук рос при вас. Забирайте.
Тут Серёжа и сказал то, что я уже знала.
– Мать обещала бумаги в июне оформить. Я, между прочим, для мальчишки стараюсь, у него своя комната будет.
– Знаю, – сказала я. – Мне Маша рассказала. И про нотариуса, и про Пасху.
Он посмотрел на мать. Мать посмотрела в окно. Дальше было то, с чего я начала: сумка в прихожей, соседка с ведром на площадке и Ванин рюкзак, застёгнутый им самим.
Вечером я позвонила юристу и рассказала. Он не перебивал, а потом заговорил очень ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика.
– Ольга Валентиновна, вы права не потеряли, это понимайте твёрдо. Мать не может отдать ребёнка отцу насовсем, такой бумаги нет. Вы захотите – приедете завтра и заберёте, и он вам ничего не сделает.
– Знаю.
– Плохо другое. В июне заседание. Судья спросит, где мальчик живёт. Опека придёт и напишет в акте, где он живёт. Это называется сложившийся порядок проживания, и суды на него смотрят в первую очередь. Вы своими руками дали ему единственный козырь, которого у него не было.
– Знаю.
– Я вам этого не советовал. Запишите себе: я вам этого не советовал.
– Записала.
В ту ночь я застелила Ванину кровать чистым и легла на неё сама, поперёк, не раздеваясь. Считать, права я или нет, было уже поздно. Считать можно было только дни.
Первые три вечера он звонил в восемь. На четвёртый не позвонил.
Я набрала сама. Трубку взяла свекровь.
– Он у меня. Серёжа на смене.
На той неделе она сказала уже другое:
– Пусть побудет пока у меня. Серёжа с графиком разберётся и заберёт.
С графиком он разбирался до конца июня.
Я звонила каждый вечер в восемь. Ваня рассказывал, что во дворе у бабушки турник и мальчик Кирилл, что папа приезжал в воскресенье и привозил чипсы. Я слушала, говорила «молодец» и клала трубку. Потом мыла на кухне одну свою чашку.
И вот что надо сказать прямо, иначе выйдет неправда. Я могла приехать за ним в любой день. Ни отец, ни бабушка мне бы не помешали, а попробовали бы – со мной пришёл бы участковый. Бумаги, которая запрещала бы матери забрать своего сына, не существовало. Я не приезжала.
В конце мая он попросил сам. Первый раз за всё время.
– Мам, а ты в субботу приедешь? Мы бы в парк сходили, бабушка не ходит.
Я держала телефон двумя руками.
– Не в эту субботу, Вань.
– А в другую?
– Я тебе завтра в восемь позвоню. Ты зубы почистил?
Он сказал, что почистил, и мы попрощались. Я потом стояла у окна и смотрела, как во дворе чужие дети гоняют на самокатах. Это был единственный раз, когда я почти собралась.
В начале июня свекровь позвонила первая.
– Оль, забери его на выходные. Он в шесть встаёт, а мне после обеда полежать надо, а он как заводной.
– Мы так не договаривались, Анна Васильевна.
– Как это не договаривались? Это твой сын.
– Мой. Я вам его не одалживаю. Забирать буду насовсем или никак.
Она бросила трубку. Через десять дней позвонила снова и говорила уже без «ты».
– Ольга, ну хоть на неделю. У меня в доме всё вверх дном.
– Нет.
Маша написала ночью: «Ты мать или кто? Ребёнок у чужих людей, а ты характер показываешь». Я не ответила. Люда поставила передо мной на работе стакан чая и спросила прямо:
– Оль, ты чего творишь?
– Я не творю. Я жду.
– Чего ждёшь?
– Когда всё кончится.
Двадцатого июня свекровь приехала сама, без звонка, на такси. Ваня стоял на площадке в новых сандалиях и держал клетчатую сумку двумя руками – она была ему по колено.
– Забирай, – сказала Анна Васильевна.
Я завела сына в квартиру, и он побежал смотреть свою комнату, будто вернулся из лагеря.
– Серёжа где?
– На севере. Уехал вахтой на два месяца. Мне смс прислал, представляешь? Мать родная – и смс.
Она стояла на пороге и не входила. За эти пять недель она стала меньше ростом, честное слово.
– Я его в садик водила. Он первые дни плакал. Он же тебя ждал.
Я молчала.
– Не такая уж ты, видно, и бестолковая, – сказала она наконец. – Я думала, ты через три дня прибежишь. А ты стерпела.
– Стерпела.
– И квартиру я ему теперь переписывать не буду. Не заслужил. – Она поправила платок. – Ты не думай, что я перед тобой оправдываюсь.
– Я и не думаю.
Она ушла, не сказав ни «прости», ни «спасибо». Хлопнула дверь лифта, и стало тихо.
В ванной зашумела вода. Ваня мыл руки и что-то напевал, перевирая слова, как всегда. Я села на пол у вешалки, прямо на коврик, и вытянула ноги. Сидела, пока вода не кончилась, и в первый раз за полгода у меня не гудело в затылке.
А чем кончился суд, надо сказать по порядку, потому что кончился он не сам собой.
В июне на заседание Серёжа не пришёл. В июле не пришёл второй раз, и судья оставила его заявление без рассмотрения – так это называется, когда истец два раза не является. Больше он мальчика ни у кого не просил.
Брак нам расторгли в апреле, тогда же взыскали алименты. Квартиру поделили по половине осенью, и на раздел он тоже не приехал ни разу.
А в феврале следующего года я подала в суд сама. Не из вредности: Михаил Юрьевич сказал, что бумага должна быть, иначе он через два года всплывёт с новым заявлением. Я просила определить место жительства ребёнка со мной. Опека пришла второй раз, посмотрела кровать и холодильник и написала, что условия есть. Серёжа не явился. Суд написал, что Ваня живёт со мной, и эта бумага лежит в той же папке, где квитанции.
Ване тринадцать. Ходит на плавание, расписание висит на холодильнике под тем же магнитом с ромашкой.
Я старший приёмщик, под рукой две точки и три девочки. Свою половину квартиры продала, добавила и взяла однушку в ипотеку. Ботинки сыну покупаю по размеру, каждый год.
Серёжа объявился через два года. Алименты приходят когда как, чаще никак, приставы разводят руками. На девять лет он приехал с коробкой конструктора и сидел у нас сорок минут. Ваня потом спросил, будет ли папа ещё приезжать, и я сказала, что не знаю. Он больше не спрашивал.
Анна Васильевна квартиру на Заречной продала и переехала к Маше. Внука поздравляет два раза в год, в мессенджере, одними и теми же словами. «Прости» она мне не сказала ни разу, а по родне до сих пор ходит, что я подкинула мальчишку отцу, чтоб самой гулять свободно.
В мае Ваня пришёл с тренировки и остановился в дверях кухни.
– Мам. А правда, что ты меня тогда сама отдала?
Ему сказал двоюродный брат, Машин старший.
– Правда, – сказала я.
Он постоял, кивнул и ушёл к себе. Второй раз не спросил. Что он с этим сделает лет через семь, я не знаю.
А в прошлую субботу ко мне пришла Наташа из третьего подъезда. Сидела на табуретке, мяла салфетку и говорила, что муж грозится забрать Свету, что у него и адвокат, и мать, и все козыри.
– Оль, а ты вот тогда как? Может, и мне так?
– Не вздумай, – сказала я. – Ты собери бумаги. Выписки по его картам через суд запроси, чеки, справки, всё, что найдёшь. И к юристу иди с папкой, а не со слезами.
– Так ты же сама отдала.
– Отдала. Только я тогда не героиня была, Наташ. У меня просто кончились силы, и я посчитала: полгода судов я не вытяну, а он не вытянет и месяца. Я поставила на то, что он сломается раньше меня. Ваней поставила. – Я налила ей чаю. – И я угадала. А могла не угадать.
Ребёнком я тогда рискнула. Права я была – или так с детьми нельзя?
В прихожей у меня стоят его кеды. Сорок первый размер, ровно по ноге. На вырост я больше не беру.
— Мама считает, тебе надо «временно» переоформить квартиру на неё! Это просто формальность, не драматизируй! — сказал муж.