– А вы ему кто? – спросила девушка за прилавком и развернула ко мне журнал заказов.
– Бабушка. Родная, мать его отца.
– Тогда вы не в курсе. Заказ на Михаила, семь лет, экскаватор жёлтый. – Она повела пальцем по строке. – Его сегодня утром отменили. Женщина звонила, сказала, что торт будет от ресторана.
В этой кондитерской я беру хлеб который год, она у нас на углу, возле остановки. Заказ я оформляла пятого мая, задаток внесла тогда же. Картинку выбирал сам Мишка, мой единственный внук: сидел у меня на кухне, листал альбом с фотографиями и ткнул пальцем в жёлтый экскаватор с ковшом. Надпись придумали короткую – «Мише семь лет».
– Какая женщина? – спросила я.
– Кто – не знаю. Сказала, что от семьи.
– И вы отменили? По одному звонку?
– Она и фамилию вашу назвала, и дату, и что торт на Михаила, семь лет. – Девушка посмотрела в журнал, потом на меня. – Зря, конечно. Задаток ваш на месте, никуда не делся.
Я отошла к окну и набрала невестку.
– Свет, торт на Мишу отменили. Ты знаешь?
– Ой. – Она замолчала на секунду. – Нина Сергеевна, мама всё берёт на себя. Ресторан «Гранат», зал внизу. Там свой десерт подают. Она вам сама хотела позвонить, честное слово.
– Когда хотела?
– Сегодня. Или завтра.
– Свет, мы же в апреле договорились. У нас на даче, в Ольховке. Стол под яблоней, мангал, дети из группы. Игорь обещал шашлык.
– Мама сказала, что дача несолидно, – ответила Света совсем тихо. – Что люди скажут.
– Какие люди?
Она не ответила.
Мама – это Галина Борисовна, Светина мать и вторая Мишкина бабушка. Она старший бухгалтер в строительной конторе, голос никогда не повышает и всегда говорит ровно, как будто читает смету. Три года у нас так: мне звонят и приглашают к пяти, а в семь Мишку увозят домой.
Игорю я позвонила прямо из кондитерской. Сын мой ставит пластиковые окна, в мае у них горячка, трубку он взял со стремянки – я по голосу слышала.
– Мам, ну пусть. Тёща зал сняла, всё оплачено. Мне же легче.
– А меня спросить?
– Ну ты же не обидишься.
Я вернулась к прилавку.
– Заказ не отменяйте, – сказала я девушке. – Я оплачу целиком и заберу двадцать четвёртого, в час дня.
– Точно? – Она уже занесла ручку. – Вторая женщина может опять позвонить.
– Не позвонит.
Сватье я позвонила уже на улице, у остановки. Галина Борисовна ответила сразу, будто ждала.
– Нина Сергеевна, простите, закрутилась совсем, – сказала она бодро. – Зал, меню, гости. Голова кругом.
– Вы отменили мой заказ в кондитерской.
– А зачем два торта? Там подадут своё, красивое, с ягодами и с этими, с макарунами.
– Мои заказы вы больше отменять не будете. Ни этот, ни какой другой.
Она помолчала.
– Как скажете, – сказала она наконец. – Значит, в субботу к пяти. Форма одежды нарядная.
Вечером пришло сообщение. Ресторан «Гранат», банкетный зал на цокольном этаже, сбор в семнадцать ноль-ноль, детям светлый верх, взрослым тёмный низ. И приписка: громоздких подарков не привозить, места для них не предусмотрено.
В четверг она приехала сама, без звонка, привезла Мишку на два часа – Света работала до восьми.
Внук разулся, убежал в комнату и стал катать по ковру грузовик, дверь я оставила открытой. Галина Борисовна прошла на кухню и села к столу, не снимая пальто.
– Я на пятнадцать минут, – сказала она. – Чтобы потом не было недоразумений.
Мой муж, Гена, ушёл в коридор и там что-то долго искал в ящике с инструментом. Он всегда так делает, когда в доме разговор.
– Значит, так, – Галина Борисовна положила на клеёнку пакет. – Здесь рубашка, жилетка и бабочка. Отдадите Свете, пусть погладит. Столы накрывает ресторан, рассадка по карточкам, я сама подписывала. С вас, Нина Сергеевна, ничего не нужно. Только, пожалуйста, без вашей выпечки. Там своё меню, чужое проносить нельзя.
– Я ему пироги на день рождения пеку с трёх лет.
– Вот и хорошо. Пеките дома, в любой другой день.
Она достала телефон и посмотрела в него, как в блокнот.
– Ещё общий подарок. Мы берём планшет от всей семьи, кто сколько может, я потом скину, сколько вышло.
– Я подарю своё.
– Что именно?
– Набор инструментов. Детский, с молотком и рулеткой. Они с дедом скворечник доделывают.
– Семилетнему ребёнку молоток. – Она сказала это без выражения, как цифру вслух прочитала. – Он себе палец отобьёт, а виноваты будем мы. Нина Сергеевна, давайте вы просто скинетесь, как все.
– Я подарю своё, – повторила я.
Она подняла брови, но спорить не стала.
Я налила ей чаю, она отодвинула чашку на середину стола и не притронулась.
– Галина Борисовна, а давайте на даче, – сказала я. – В Ольховке. Автобус сорок минут, участок шесть соток, дед мангал сложил ещё в прошлом году. Дети побегают, взрослые посидят.
– На даче, – повторила она и посмотрела на меня так, как смотрят в накладную с ошибкой. – С туалетом на улице. Нет уж. Пусть у мальчика будет нормальный день рождения, а не пикник.
– Он ребёнок. Ему бегать надо.
– Он будет сидеть за столом, как все дети сидят.
И тут я спросила про то, что грызло меня с самого вторника.
– А из группы кого зовёте? Кирюшу с четвёртого этажа? Они каждый день во дворе вместе.
– Всех, кого надо, зовём. Приглашениями Света занимается.
Номер Кирюшиной матери, Лены, у меня с прошлого лета – мы с ней целое лето просидели на лавке у песочницы, пока мальчишки копали. Я тогда подумала: раз Света занимается, значит, позвонила.
– Мишу привезём к пяти, – сказала Галина Борисовна и встала. – И вы к пяти. Раньше не надо, там будут накрывать.
Она уехала. Внук вышел из комнаты с грузовиком под мышкой, увидел пакет и вытащил бабочку на резинке.
– Баб Нин, а в этом бегать можно?
– В субботу нельзя. Потерпишь.
– А потом можно?
– Потом можно всё, – сказала я.
Гена вернулся из коридора с рулеткой в руках, которую и не искал.
– Скворечник-то так и стоит некрашеный, с осени, – сказал он в потолок. – Внук просил повесить.
– Повесим.
– Когда, Нина?
Я не ответила. Впереди была суббота.
Зал был внизу, под лестницей с ковровой дорожкой, и туда вели двенадцать ступенек – я считала, потому что спускалась осторожно, держась за перила, в руках коробка.
У входа стоял гардероб с номерками и молодой человек в жилете.
– С тортом нельзя, – сказал он вежливо. – У нас своя кондитерская.
– Это внуку, – сказала я.
– Я понимаю. Но нельзя.
Коробку дед унёс обратно в машину и поставил на заднее сиденье.
В зале на стульях были белые чехлы, завязанные бантами сзади, а на столах – карточки с именами на подставках. Свою я нашла с краю, у самых дверей: моя карточка, дедова и Светиной тёти. Мишку посадили в середине, между матерью и Галиной Борисовной, на взрослый стул с высокой спинкой. Ноги у него до пола не доставали.
Гостей было много. Женщины в костюмах, мужчины с телефонами лицом вниз возле приборов, кто-то из строительной конторы, кто-то из тех, с кем сват ведёт дела. У окна поставили скрипачку, она играла что-то тихое и красивое.
Детей было трое. Мишка и двое мальчиков постарше, в одинаковых пиджаках, они сидели рядом и всё время смотрели в один телефон.
– Это внуки Инны Львовны, – наклонилась ко мне Светина тётя. – Галина Борисовна с ней двадцать лет дружит.
Взрослых полный зал, а детей трое, и двое из них Мишке чужие.
Подали закуски, потом рыбу под белым соусом. Мишка попробовал и отложил вилку. Он сидел прямо, как учили, в жилетке и бабочке, и разглядывал бантик на соседнем стуле.
Потом встал сват и сказал, что семья – это главное. Все похлопали. Потом встала Галина Борисовна с бокалом и стала благодарить: Инну Львовну за то, что приехала, Веру Павловну за прекрасный тост, Мишиных родителей за такого мальчика.
– И, конечно, вторая Мишина бабушка, – она поискала меня глазами через весь зал. – Нина. Сергеевна. Вы там не скучаете?
Все повернулись. Я кивнула и подняла бокал с морсом.
– Мам, ты поешь, – сказал Игорь через два стула и снова уткнулся в тарелку.
Потом вручали подарки. Планшет от всей семьи внесли в коробке с лентой, все хлопали, Мишка сказал спасибо и посмотрел на мать – можно ли открыть. Открыть было нельзя, коробку унесли к стене.
Я отдала свой набор инструментов, когда шум улёгся. Внук вцепился в него обеими руками и сразу нашёл рулетку.
– Миша, отдай бабушке, тут не место, – сказала Галина Борисовна. – Игорь, отнеси это в машину, пока никто ничего не разбил.
Сын встал и отнёс. Обратно набор приехал к нам в прихожую и простоял там до июня.
К восьми Мишка сполз на стуле и стал теребить резинку бабочки. Скрипачка ушла. Один из мальчиков в пиджаках вышел в коридор с телефоном и не вернулся.
Внук слез со стула и обошёл стол ко мне. От него пахло чужими духами – кто-то из гостей потискал его и поцеловал в макушку.
– Баб Нин. – Он говорил тихо, чтобы никто не слышал. – А Кирюша не придёт?
– Я не знаю, Мишенька.
– Он, наверное, не хочет со мной дружить. И Артёмка не хочет. Я их звал в понедельник во дворе, а они не пришли.
Он сказал это спокойно, как о погоде. Ребёнок за целый вечер не удивился, что нет ни одного своего, – он уже нашёл этому объяснение. Своё, детское.
Я вышла в гардероб, встала у вешалок с чужими пальто и набрала Лену.
– Лен, здравствуй. Скажи, а вы почему не пришли к Мише? Он у меня про Кирюшу весь вечер спрашивает.
– Куда не пришли? – Она даже растерялась. – Нина Сергеевна, нас никто не звал.
– Как не звал?
– Света в чат нашей группы написала, что отмечают в узком семейном кругу, поэтому детей не приглашают. Я ещё Кирилла успокаивала. Он подарок сам выбрал, машинку, она у нас в шкафу лежит.
Я стояла у вешалки и слушала, как наверху хлопает входная дверь.
– Спасибо, Лен.
– Так а нам-то можно было?
– Можно, – сказала я. – Нужно было.
Я вернулась в зал и наклонилась к Свете.
– Ты в чате написала, что детей не приглашаете?
Она покраснела пятнами, сразу, до шеи.
– Мама сказала, что дети всё испортят. Тут ковёр, посуда, зал не для беготни. И что чужих детей кто-то должен водить в туалет и переобувать в гардеробе.
– А про Кирюшу ты подумала?
– Нина Сергеевна, не сейчас. Пожалуйста.
Галина Борисовна постучала ложечкой по бокалу и сказала на весь зал:
– Так, дорогие мои, сейчас общее фото. Миша, сядь ровно и убери руки со скатерти.
Я встала. Обошла стол, взяла внука за руку и сказала – не ей, а всем, потому что все уже смотрели:
– Мы выйдем на воздух. Он в этой бабочке четвёртый час сидит.
И мы пошли по ковровой дорожке наверх, мимо гардероба, мимо номерков.
Дед поднялся следом за нами, ничего не спросив.
На крыльце я расстегнула резинку и сняла с внука бабочку. Мишка мотнул головой, как жеребёнок. Дед сходил к машине и принёс коробку. Мы сели втроём на лавку у входа, я открыла крышку, и там был жёлтый экскаватор с ковшом и надпись про семь лет.
Ложек у нас не было. Ели руками, дед достал из бардачка салфетки.
Галина Борисовна вышла на крыльцо, когда мы уже добрались до ковша.
– Вы что устроили? Вас в зале ищут для фотографии.
– Мы уже сфотографировались, – сказала я и подняла телефон.
Она посмотрела на коробку, на Мишкины руки в креме, на бабочку рядом со мной на лавке.
– Ну знаете, – сказала она. И ушла вниз, к гостям.
Вниз мы больше не спустились. Игорь вынес из гардероба мою сумку и Мишкин рюкзак: им со Светой ещё оставалось благодарить гостей, и внука отдали нам на ночь.
Домой мы приехали в одиннадцатом часу. Остатки торта я поставила в холодильник, села на табуретку и просидела так минут двадцать, не разуваясь. Не из-за карточки у дверей и не из-за отчества, которое она забыла. Из-за того, что семилетний ребёнок весь вечер думал, будто с ним не хотят дружить, и никому в том зале это даже в голову не пришло.
В воскресенье приехал Игорь – забирать Мишку. Внук в комнате складывал в рюкзак свои машинки, а я на кухне рассказала сыну про чат. Он долго молчал, потом сказал:
– Ну а я что могу, мам.
– Ты отец.
– Я на работе с семи. – Он взял пакет и остановился в дверях. – Ладно. Я поговорю.
Света позвонила вечером, сама.
– Я один раз ей сказала, что не потяну нормально, – голос у неё был плоский. – А она всё забрала. И мне так было легче, Нина Сергеевна. Я согласилась. Вы это хотели услышать?
– Я хотела услышать, кто вычеркнул детей.
– Мы обе.
В понедельник я объявила своё. Позвонила Свете и сказала: седьмого июня едем на дачу в Ольховку, автобус в десять от рынка, я жду детей из группы и родителей, кто захочет. Праздник для Мишки, второй, и никаких карточек.
Потом села за стол со списком и обзвонила матерей сама. Лену, Артёмкину маму, ещё троих. Никто не отказался. Лена спросила только: «А ту бабушку звать будете?» – и я сказала, что бабушка приглашена.
Я и правда её пригласила. Позвонила во вторник и сказала спокойно, без ехидства:
– Галина Борисовна, седьмого июня мы отмечаем на даче. Приезжайте, автобус в десять от рынка, стул найдётся. Будет шашлык и дети.
– На дачу, – повторила она. – У вас там туалет на улице.
– На улице.
– Нина Сергеевна, вы что, хотите показать, что у нас в субботу было плохо?
– Я хочу, чтобы к нему пришли его друзья.
– Друзья. – Она усмехнулась. – Ноги моей там не будет. И имейте в виду: я считаю это местью.
В среду Света привезла Мишку к нам после садика, у них был выпускной, он ходил с шариком и жёлтым дипломом. Пока я разогревала суп, он сказал:
– Баб Нин, а бабушка Галя сказала, что на даче снимать нечего.
Дед Гена в тот вечер съездил за краской. Всю неделю мы с ним приводили участок в порядок: он перевесил качели из покрышки на ветку потолще, я отмыла летнюю кухню, покрасили наконец скворечник, синим, как внук просил ещё осенью.
А пятого июня, в четверг, она позвонила снова.
– Я подумала, – сказала Галина Борисовна. – Я приеду. Раз уж вы это затеяли, надо сделать по-человечески. Я привезу еду из «Граната», у них есть детское меню навынос, и договорилась с фотографом на два часа. И футболки одинаковые детям закажу, чтобы на снимках не было разнобоя.
– Не надо футболок.
– Надо. И бабочку на Мишу наденьте, она у вас осталась.
Вот на этой бабочке я и сломалась. Не на пальто в моей кухне, не на карточке у дверей, не на «Нина. Сергеевна» через весь зал.
– Галина Борисовна, – сказала я. – Не приезжайте.
– Что?
– Не приезжайте седьмого. Ни с едой, ни с фотографом. Приезжайте потом, в любой другой день, я вас чаем напою. А седьмого не надо.
– Вы соображаете, что говорите? Я его родная бабушка.
– Он у вас четыре часа просидел на взрослом стуле и решил, что с ним не хотят дружить. Второй такой день я ему не дам.
– Это вы мстите за торт, – сказала она очень ровно. – Я так и знала. Вы отрезаете ребёнка от родной бабушки, Нина Сергеевна, и это вам ещё вернётся.
И положила трубку.
Я вышла в сени. Там стояли банки с краской, две кисти и мешок угля – всё, что я купила сама, никого не спрашивая, впервые за три года. Дед на крыльце строгал планку, стружка падала ему на ботинки.
– Отбились? – спросил он, не поднимая головы.
– Отбились, – сказала я.
Света написала ночью, одно сообщение: «Мама плачет. Я не знаю, чью сторону мне держать».
Седьмого приехали семеро детей и четыре матери, автобусом в десять, как договаривались. Кирюша притащил ту самую машинку из шкафа.
Мальчишки за час обнесли всю грядку с клубникой, которая ещё толком не поспела, качались на покрышке по трое сразу и извозились в саже у мангала. Дед поднял Мишку на плечи, и внук сам прибил скворечник к яблоне – криво, гвоздь ушёл вбок. Торт я испекла сама, а экскаватор дед вырезал из картона и воткнул сверху на зубочистках.
Гвозди он забивал своим молотком – тем самым, который в мае унесли из зала в машину.
Игорь жарил шашлык. Света приехала днём, одна, посидела на скамейке, поиграла с малышнёй в мяч и уехала в пять. Про мать не сказала ни слова.
Лена помогала мне резать хлеб на летней кухне и спросила через плечо:
– А вторая бабушка не приедет?
– Не приедет.
– Ясно, – сказала Лена и больше не спрашивала.
Галина Борисовна с пятого июня мне не звонила.
Первого сентября её на линейке не было. Рюкзак для первоклассника – хороший, дорогой, с ортопедической спинкой – она передала через Свету накануне. Игорь потом сказал мне у школы:
– Ты была права, мам. Только так нельзя было.
– А как было можно?
Он пожал плечами и пошёл фотографировать сына с букетом.
С сентября Мишку по субботам возят к ней. Возвращается он в новой рубашке, с пакетом сладостей, и на вопрос, как было, отвечает одним словом: нормально. Про экскаватор, про качели и про то, как гвоздь ушёл вбок, он там не рассказывает – я спрашивала.
По родне пошло, что я не пустила бабушку к внуку на день рождения. Светина тётя мне так и сказала по телефону: «Нина, ну ты дала». В октябре Мишка приехал к нам с ночёвкой и спросил, обиделась ли на него бабушка Галя. Я сказала, что она просто очень занята на работе. Соврала, конечно.
Скворечник висит на яблоне с июня. Пустой – скворцы летом уже не селятся, дед говорит, что займут на будущий год.
Может, надо было стерпеть ещё один её праздник, их у неё и осталось-то немного. Позвонила и сказала родной бабушке не приезжать к внуку на день рождения – перегнула я или права была?
А бабочка его так и висит в сарае на гвозде, рядом с ключом от калитки. Мишка её сам туда повесил, седьмого июня, и с тех пор не снимал.
«Муж сказал, что сходит в магазин за молоком, но так и не вернулся» (1)