Ключ провернулся в замке в половине восьмого, когда Марина стояла над кушеткой и разминала Виктору Палычу поясницу. В прихожей стукнула дверь о тумбу, зашуршал пакет.
— Марин! Ты дома, что ли?
Руки у неё остановились сами. Виктор Палыч приподнял голову из отверстия в подголовнике.
— Это кто?
— Свекровь.
Тамара Ивановна встала в дверном проёме так, будто её позвали на опознание. Оглядела кушетку, спину в масле, полотенце на пояснице.
— Здрасьте, — сказал Виктор Палыч.
— Здравствуйте, — ответила Тамара Ивановна очень вежливо. — Марин, а это у нас что?
— Это поясница.
— Я вижу, что не голова.
Марина вытерла руки салфеткой.
— Тамара Ивановна, выйдите, пожалуйста. У меня приём до восьми.
— Приём. — Свекровь качнула пакетом. — Я молчу, конечно, но дети-то где?
— Соня у Оли этажом ниже, с Дашей играет. Артём уроки делает. Выйдите.
Она вышла. Марина доработала, как положено, ещё одиннадцать минут, накрыла спину простынёй, сказала пить воду и не таскать канистры. Виктор Палыч оделся торопливо, деньги перевёл в прихожей, глядя в телефон.
— Марин, я это. В другой раз, может, лучше в кабинете каком.
— У меня нет кабинета. Аренда восемнадцать тысяч.
— Ну да. Ну да.
Дверь закрылась. Тамара Ивановна сидела на кухне, выложив на стол содержимое пакета: банка мёда, пачка гречки, детский шампунь.
— Отдайте ключ, — сказала Марина.
— Мне Коля дал.
— Коля на вахте до двадцатого. Ключ отдайте.
Свекровь пододвинула банку мёда на середину стола.
— Я тебе как мать говорю: доиграешься.
Николай позвонил в одиннадцать. Связь на Ямале рвалась, голос шёл с задержкой.
— Мать звонила.
— Догадываюсь.
— Марин, ну а что она должна думать. Мужик у нас в квартире лежит раздетый.
— Он не раздетый, он в трусах и под простынёй. Коль, я тебе сертификат показывала. Я год училась. Я самозанятая, налог плачу. Я не в подворотне работаю.
— Да я не про то.
— А про что?
Он помолчал. Где-то у него хлопнула железная дверь.
— Она говорит, соседки уже обсуждают.
Марина сползла по стене и села на пол в коридоре. Познакомились они одиннадцать лет назад в Новом Уренгое: она в столовой на промысле, он электромонтёром. Она отработала там четыре года, вахта пятнадцать через пятнадцать. Через год после знакомства забеременела и уехала к нему в Вологду. У Тамары Ивановны с первого дня было готовое объяснение, откуда берутся такие невестки. Тридцать два года в регистратуре третьей поликлиники — она знала полгорода, и полгорода знало, что сын у неё женился на вахтовичке.
— Коль. Мне эта кушетка приносит пятьдесят тысяч в месяц. Ипотека двадцать семь двести. Продукты. Артёму лагерь в июне двадцать одна тысяча. Ты хочешь, чтобы я бросила?
— Я хочу, чтобы вы не грызлись.
— Тогда забери у неё ключ.
— Марин.
— Забери ключ.
Ключ он не забрал. Тамара Ивановна пришла в субботу — уже со звонком, демонстративно, палец от кнопки не убирала секунд пять.
— Я по-хорошему. Мириться.
Разулась, прошла на кухню, открыла холодильник, не спрашивая.
— Пельмени магазинные.
— Да.
— Я молчу, конечно, но детей кормить надо своим.
— У меня вчера было четыре приёма.
Свекровь достала из шкафчика полотенца, перебрала, сложила по-своему. Заглянула в ванную. Позвала Соню, посмотрела ногти, поправила резинку в волосах так, что девочка сморщилась.
— Косички кто заплетал? Мать?
— Оля, — сказала Соня. — Мама работала.
— Ну конечно.
Тамара Ивановна вернулась на кухню и села, сложив руки на клеёнке.
— Значит так, Марин. Я четыреста тысяч вам в первый взнос дала. С вклада, который тридцать лет собирала.
— Дали.
— И теперь у меня в этой квартире даже стакан не мой.
— Хотите, верну.
Свекровь усмехнулась.
— Верни-и. Чем ты вернёшь? Спинами своими?
— Спинами. Двести с моих. Двести Коля привезёт с вахты.
— А я ещё про капитал материнский интересное узнала. Что доли детям вы обязаны выделить, а не выделили.
Вот тут Марина поняла, что разговор готовился заранее. Дома. Вслух.
— Обременение не снято, ипотека до тридцать восьмого года. Как снимут — шесть месяцев на выделение. По закону.
— Юристка.
— В интернете есть.
Тамара Ивановна надела туфли в прихожей, взялась за ручку.
— Ты, милая моя, там в вагончиках чему научилась, тому и учи. Только не моих внуков.
Артём пришёл из школы в среду, кинул рюкзак и не пошёл мыть руки.
— Мам, а что такое «нагуляла»?
— Где слышал?
— У подъезда. Бабушка тёте Вале говорила. Про Соньку.
— И что говорила?
— Что Соньку ты нагуляла на своём Севере, а папа дурак.
Он сказал это ровно, как читают из учебника. Девять лет, вихор на макушке, воротник серый.
— Иди руки мой.
— Мам.
— Артём. Руки.
Он ушёл. Марина позвонила Николаю — не ответил, пересменка. Позвонила в десять вечера.
— Твоя мать при соседках говорит, что Соня не твоя.
Он молчал долго.
— Она не со зла.
— Со зла, Коль. Именно со зла.
— Ну поговорю.
Он поговорил. Через два дня Тамара Ивановна встретила Марину у детского сада и шла рядом до самого дома.
— Настучала сыну. Молодец. Он мне такого наговорил, чего я за сорок лет от него не слышала. Ты добьёшься, что он мать похоронит и не заметит.
— Не подходите к детям с такими разговорами. Я вас прошу.
— Я бабушка.
— Вы бабушка.
— Вот и не указывай.
Комиссия пришла двадцать восьмого мая, в четверг, в пять вечера. Две женщины из опеки и участковый, молодой, с папкой, в которой лежал один листок.
— Соколова Марина Андреевна? Поступил сигнал. Мы обязаны выйти, посмотреть условия, составить акт.
— Проходите.
— Обувь можно не снимать.
— Снимите, пожалуйста. У меня младшая по полу ползает.
Они сняли. Ходили минут двадцать. Открыли холодильник, посмотрели детскую, спросили, где спальные места, где бытовая химия, есть ли аптечка и заперта ли она. Соня показала полку с наклейками и сообщила, что её зовут Соня и что у неё есть морская свинка Бублик. Артём сидел за столом с математикой и один раз поднял голову.
— А вы кто?
— Мы из опеки. Проверяем, всё ли у вас хорошо.
— У нас нормально.
Инспектор писала. Вторая спросила про заработок. Марина показала телефон: приложение, чеки, сумма за месяц. Сертификат. Договор на кушетку — она брала её в рассрочку, оставалось два платежа.
— Мужчины у вас в квартире бывают?
— Клиенты. По записи, по времени. Вот график.
— Ночуют?
— Нет.
— В обращении указано: почти каждый вечер, разные, и один оставался до двадцати трёх.
— В двадцать три у меня свет выключен. Я в семь встаю.
Участковый вышел на площадку опросить соседей. Там всё и случилось. Оля с третьего этажа сказала, что забирает Соню три раза в неделю и видела эту семью в любом состоянии. Валентина Петровна из семьдесят четвёртой вышла с ведром и остановилась.
— А по какому поводу?
— Проверка по сигналу.
— По какому сигналу? Тамарин, что ли?
Лифт открылся, и вышла Тамара Ивановна. В нарядной блузке. Она ждала внизу — Марина поняла это по дыханию: ни одышки, ни спешки.
— Вот, — сказала свекровь инспектору. — Хорошо, что вы приехали. Я вам сейчас всё расскажу.
— Женщина, вы кто?
— Я бабушка. Я мать отца. Я в соседнем доме живу, я всё вижу. К ней мужики ходят. Один вон, лысый такой, коренастый, я его своими глазами видела, он у неё раздетый лежал.
Валентина Петровна поставила ведро.
— Лысый, коренастый?
— Он самый.
— Так это Витя мой.
Стало так тихо, что было слышно, как у кого-то стиральная машина пошла на отжим.
— Витя в гараже спину сорвал, ему десять сеансов выписали, а очередь до августа. Я его сюда и отправила. Тома. Я же тебе сама про неё и сказала. Что руки хорошие.
Тамара Ивановна открыла рот и закрыла.
— Я думала, ты его прикрываешь, — выговорила она наконец.
— Кого прикрываю? Мужа своего?
— Вы автор обращения? — спросила инспектор, глядя в листок.
— Я. И правильно сделала. — Голос у неё поднялся сразу на две ступени, и на площадку открылась ещё одна дверь. — Детей у такой матери отбирать надо, пока не поздно! Она их на чужих людей бросает, она кушетку в квартире поставила, она мужиков за деньги лапает! Я молчать не буду! Я и дальше писать буду, во все инстанции!
— Женщина, — сказал участковый.
— Не женщина я вам, а Соколова Тамара Ивановна, тридцать два года в третьей поликлинике!
Инспектор дописала строчку и захлопнула папку.
— Условия проживания удовлетворительные. Старший ребёнок учится, успеваемость нормальная, младшая посещает детский сад. Мать характеризуется положительно. Оснований нет. Акт составим, копию направим.
Вторая добавила уже в туфлях:
— А вы имейте в виду: мы выходим по каждому обращению. И каждый раз в семье будет вот это.
Тамара Ивановна осталась стоять посреди площадки. Люди расходились. Валентина Петровна ушла к мусоропроводу и уже оттуда, из полутьмы, сказала:
— Тьфу.
Юрист, к которому Марина сходила в субботу за две тысячи, оказался спокойным мужчиной лет пятидесяти. Выслушал и развёл руками.
— Привлечь не получится. Обращение в органы опеки — это реализация права на обращение. Заведомо ложный донос — это про заявление о преступлении в полицию, и там ещё умысел доказывать. Тут не то.
— То есть она может писать бесконечно?
— Может. И приходить к вам будут каждый раз. Но акты копятся в вашу пользу. Рано или поздно её сигналы перестанут воспринимать всерьёз.
— Понятно.
— По деньгам. Четыреста тысяч переводом с её счёта на счёт мужа, назначения нет, расписки нет?
— Нет.
— Практика чаще на вашей стороне: между близкими родственниками такие переводы обычно признают дарением. Но нервы она вам помотает. Решите вернуть — только переводом, с назначением платежа. И расписку возьмите, от руки, полностью, с паспортными данными.
Дома Марина села за стол и посчитала. За май на кушетке вышло пятьдесят две тысячи. На ремонт в детской было отложено сто восемьдесят. Она добавила майские и перевела свекрови двести тысяч с назначением: «Возврат денежных средств, часть 1 из 2».
Через час свекровь позвонила.
— Ты что мне прислала?
— Ваше.
— Мне не нужны твои подачки.
— Это не мои. Это ваши. Остальные двести — двадцатого, как Коля приедет. Расписку привезу, вы подпишете.
— Не подпишу.
— Тогда положу на депозит нотариуса. Мне объяснили, как.
В трубке было слышно, как она дышит.
— Ты у меня сына забрала. Ты у меня внуков заберёшь. Ты для этого сюда и ехала. С самого начала.
— Я ехала, потому что была беременная и любила вашего сына.
— Вот именно.
Николай приехал двадцатого, с рюкзаком и коробкой конфет, которую Соня отобрала прямо в прихожей. Спал двенадцать часов, потом ел, потом играл с детьми в приставку. В понедельник поехал к матери и вернулся серый.
— Она мне сказала, что ты меня приворожила.
— Приворожила.
— Не смешно, Марин. Она прям верит.
Он сидел на табуретке и мял пальцами кепку.
— И что дальше писать будет. Что у неё право.
— Есть у неё право.
— Ты только не начинай мне сейчас, что я слабый.
— Я и не начинаю.
— Я к ней месяц назад ходил. Я ей всё сказал. Она кивала. А сама уже написала.
— Ключ у неё.
Он встал и набрал мастера. Мастер приехал во вторник в десять, поменял два замка за час двадцать, взял четыре шестьсот вместе с личинками. Николай собрал старые ключи в пакет, отвёз матери и оставил у неё на кухонном столе. Что она говорила — не рассказал. Сказал одно:
— Она предложила мне выбирать.
— И?
— И я выбрал.
Сказал это без всякой торжественности. Как говорят «хлеб кончился». Потом ушёл в ванную, и оттуда полчаса было слышно, как течёт вода.
В четверг Тамара Ивановна звонила в дверь двадцать минут. Соня стояла в коридоре и держалась за материну футболку.
— Мам, это бабушка?
— Бабушка.
— А почему мы не открываем?
Марина присела к ней.
— Потому что бабушка хотела, чтобы вас у меня забрали.
Соня подумала.
— Совсем?
— Совсем.
Звонок замолчал. Потом в дверь стукнули кулаком, три раза, и с площадки донеслось:
— Марина! Я знаю, что ты дома!
Соня заплакала. Марина отнесла её в комнату, включила мультик и вернулась в прихожую. Стояла у двери и слушала, как за ней ходят.
В июне Артём уехал в лагерь под Кирилловым. Двадцать одна тысяча, автобус в семь утра от Дворца культуры. Тамара Ивановна пришла на посадку — узнала от Лены, у золовки язык длинный, — и сунула внуку пакет с печеньем.
— Тёма. Тёмочка. Иди сюда.
Артём взял пакет, посмотрел на него и отдал обратно.
— Не надо.
— Бабушка тебя любит.
— Ты про маму плохое говорила.
— Кто тебе такое сказал? Мать?
— Никто. Я сам слышал. У подъезда.
Он повернулся и пошёл к автобусу. Тамара Ивановна осталась стоять с пакетом в вытянутой руке, посреди чемоданов, родителей и вожатых со списками.
Лена позвонила вечером.
— Марин, ну хоть ты пожалей её.
— Лен.
— Она реально плакала. Я такого не видела ни разу.
— А когда она говорила, что Соня не Колина, — тогда плакала?
Золовка помолчала.
— Ну дура она. Но она же старая. И одна.
— Не старая. Шестьдесят три, в поликлинику пешком ходит и на даче двенадцать грядок держит.
— Марин, ты сейчас прямо как в кино. Вся такая правильная и железная.
— Я не железная. Я просто больше не хочу, чтобы ко мне ходила комиссия.
Остальные двести Николай перевёл двадцать пятого. Расписку Тамара Ивановна подписала — от руки, полностью, с паспортными данными. Буквы крупные, ровные, регистратурские. Внизу приписала: «Претензий по деньгам не имею». И ещё ниже, отдельной строкой: «По остальному имею».
В августе Лена позвонила в семь утра.
— Марин, мать упала. В ванной. Нога.
— Сильно?
— Спицу поставили. Через неделю домой, а дома лежать месяца три. Мне не разорваться, у меня Кирилл в первый класс и работа сменами.
— Коля на вахте до пятнадцатого.
— Я знаю.
Сиделку Марина нашла через знакомую массажистку: женщина сорока пяти лет, приходила через день, тысяча четыреста за выход плюс продукты. Николай сказал по телефону: плати, я привезу. Она платила два месяца из своих. Потом он привёз.
В больницу Марина съездила один раз, в конце августа. Отвезла бельё, воду и зарядку. Тамара Ивановна лежала у стены, нога на подушке, волосы заплетены чужой рукой.
— Явилась.
— Явилась.
— Полюбоваться?
— Бельё привезла. И номер сиделки на бумажке, она с четверга начнёт.
Свекровь смотрела в потолок.
— Внуков привези.
— Они не хотят.
— Ты им запретила.
— Не запрещала. Артём вчера сам сказал: не поеду. Соня спросила, будет ли бабушка опять говорить, что мама плохая.
— И что ты ответила?
— Что не знаю.
Тамара Ивановна повернула голову и посмотрела на неё в упор. Впервые за всё лето.
— Я же добра хотела. Я думала, ты их бросишь и уедешь обратно на свой Север. Уедешь — а я с ними останусь.
— Я никуда не собиралась.
— Я тебя с первого дня знала. Такие, как ты, не остаются.
Марина выложила на тумбочку бельё, воду, зарядку. Бумажку с номером придавила стаканом, чтобы не сдуло.
— Тамара Ивановна. Я тут десять лет. У меня прописка, ипотека до тридцать восьмого года и морская свинка.
— Ты меня ненавидишь.
— Нет.
— Врёшь.
— Не вру. Мне вас жалко. Только это ничего не меняет.
Она вышла в коридор и у поста медсестры вспомнила, что не отдала ложку. Маленькую, чайную, из дома, — Соня сама выбрала и положила в пакет: «Бабушке, она вкусная». Марина вернулась, положила ложку рядом со стаканом и ушла, не оборачиваясь.
Дома было тихо. Артём сидел на полу и собирал что-то из деталей, Соня просовывала Бублику огурец через прутья клетки.
— Мам, а бабушка умрёт?
— Нет. Нога срастётся, будет ходить.
— А к нам придёт?
Марина подумала.
— Не знаю.
— А если придёт?
— Тогда и решим.
Без двадцати шесть. В шесть первый приём — женщина после родов, шея. Марина достала из сушилки простыню, ещё тёплую, встряхнула один раз, чтобы разошлась. Расстелила по кушетке, подоткнула под изголовье, провела ладонью от края к краю. Складка не ушла. Пришлось приподнять и перестелить заново.
В дверь позвонили ровно в шесть. Она вытерла руки о полотенце и пошла открывать.
— Зинаида Павловна, покиньте нашу квартиру немедленно — твёрдо сказала невестка, когда свекровь обвинила её в воровстве наследства