– Ключ я вам возвращаю, Валентина Петровна. И на посадку больше не приеду, и на прополку, и в магазин ваш тоже.
Я положила ключ от калитки на клеёнку, рядом с сахарницей. На нём была красная ленточка, завязанная бантиком: свекровь сама её привязала, когда отдавала мне ключ, чтобы я не путала его со своим, подъездным.
Дело было в субботу, четырнадцатого июня, в доме моего свёкра в Луговом. Меня туда вызвали к восьми утра. По телефону сказали коротко: приезжай, разговор есть.
Свекровь вытерла руки о фартук и ключ не взяла. Свёкор сидел у окна, слушал радио и в разговор не встревал.
– То есть ты нам отказываешь, – сказала она. – В лицо. На моей кухне.
– В лицо, – ответила я.
– Оля, ты хоть помнишь, в чьей квартире вы с Артёмом живёте? – Она отодвинула ключ ко мне пальцем.
Я помнила. Мне об этом напоминали все эти годы, и я даже привыкла.
Что было на той кухне дальше, я расскажу. Сначала – про ключ: откуда он у меня взялся и почему я носила его на связке рядом с рабочим пропуском.
Ключ мне вручили в ноябре двадцать первого года, через два месяца после свадьбы.
Расписались мы с Артёмом четвёртого сентября. Мне было двадцать четыре, ему двадцать восемь. Я тогда жила в общежитии на Заводской, в комнате с окном на котельную, и работала расчётчицей в управляющей компании: считала людям квартплату по счётчикам. Мать моя, Марина Алексеевна, всю жизнь в школьной столовой в Гривне, отец ушёл, когда я была в третьем классе.
А у Артёма отец, Михаил Егорович, держит магазин стройматериалов на трассе. «Опора» называется. И дом в Луговом: две теплицы, картошка за баней, гараж на две машины.
На свадьбе свекровь взяла микрофон и сказала гостям, что платье невесте выбирали они. Платье и правда покупала она. Я тогда засмеялась вместе со всеми.
Квартиру нам дали в октябре: двушку на Малиновой, с ремонтом и с посудой. Оформлена она была на свёкра.
– Живите пока, потом сочтёмся, – сказал он за столом.
Слово «сочтёмся» я тогда услышала. И промолчала, потому что двушка была тёплая, а моя комната в общежитии – нет. Вот это и есть вся моя правда: мне было удобно.
А в ноябре свекровь сняла с гвоздя в сенях ключ от калитки, привязала ленточку и отдала мне.
– Теперь ты своя, – сказала она. – В субботу приезжай, огурцы снимать.
И я поехала. И в следующую субботу поехала, и через одну. Так и пошло: теплица, большой дом, банки в августе, картошка в мае и в сентябре. Автобус в шесть двадцать, полтора часа с пересадкой, обратно вечером.
Я в том доме знала всё. В каком ведре носят помидоры, а в каком нельзя. Каким полотенцем не вытирают руки, потому что оно гостевое. Что клубнику снимают до жары, а если проспал – свекровь весь день молчит.
Учиться я пошла на заочное, экономика, с сентября двадцать второго. Два курса свёкор оплатил со своей карты, сам предложил. Третий я платила уже сама.
Восьмого марта, в субботу, у них сидели за столом свои: свёкор, свекровь, младший брат Артёма Женя и свекровина сестра, тётя Надя.
Свекровь вынесла из сеней пакет и поставила передо мной.
– Держи, Оля. С праздником.
В пакете были резиновые сапоги. Зелёные, с ободком.
– Спасибо, – сказала я. – Только у меня тридцать девятый.
– Тридцать седьмой брала, разносятся, – ответила свекровь и повернулась к сестре. – Как раз к посадке. Наша Оля девочка простая, из общежития, ей эти сапоги дороже золота.
Тётя Надя засмеялась. Женя ковырял вилкой холодец. Артём накладывал себе салат и головы не поднял.
Я поставила пакет на пол.
– Из общежития, Валентина Петровна, – сказала я. – Только оттуда я вышла с работой. С апреля я перехожу в бухгалтерию к застройщику. Получать буду больше Артёма.
За столом стало тихо. Тётя Надя посмотрела на свекровь.
– Ну ты гляди, – сказала свекровь. – Начальница у нас.
– Не начальница, – сказала я. – Бухгалтер.
Свёкор в разговор не полез. Он вытер губы, сходил в зал и вернулся с тетрадью в клетку, у которой был загнут уголок обложки. Сел, надел очки и что-то в ней записал. С этой тетрадью он ходил по дому постоянно, как другие носят телефон. Я думала, там расходы по магазину.
– Мишенька у нас всё считает, – сказала тётя Надя с уважением.
Сапоги остались в сенях: свекровь принесла маркер и подписала на голенище «Оля», чтобы не путались с чужими.
В машине я спросила:
– Ты слышал, как она про общежитие?
– Ну мать же, – сказал Артём и включил радио.
Через две недели свекровь привезла нам лист бумаги и повесила его на холодильник магнитом.
Лист был в клетку, вырванный из такой же тетради, и висел под магнитом с ромашкой с двадцать второго марта.
Рукой свекрови там было расписано: суббота – теплица, воскресенье – большой дом, май – посадка, август – закрутки, сентябрь – картошка. Внизу приписка: «Оля, к семи, автобус в шесть двадцать».
– Это что? – спросила я Артёма.
– Мать порядок любит, – ответил он, не отрываясь от телефона. – Тебе же проще. Знаешь заранее.
Я и без листа знала.
В апреле я вышла на новую работу. Первую зарплату там дали больше, чем я получала в управляющей компании, и я в тот же день перевела матери на зубного.
Свекровь новость приняла по-своему.
– Раз ты теперь при деньгах, – сказала она в трубку, – значит, и отпуск летом можешь взять. У нас июнь тяжёлый.
Семнадцатого мая, в субботу, у меня был зачёт по бухгалтерскому учёту. Заочное – это две недели сессии два раза в год, и пропускать нельзя: не сдал зачёт в свой срок – идёшь на пересдачу в августе, а после срока она у нас платная.
Свекровь позвонила накануне вечером.
– Земля уходит, – сказала она. – Картошка ждать не будет.
– У меня зачёт, – сказала я.
– Господи, зачёт, – перебила свекровь. – Перепишешь.
Я посмотрела на Артёма. Он пожал плечами.
– Поезжай, – сказал он. – Мать обидится. Правда перепишешь.
И я поехала. Переобулась в сенях в те самые сапоги, с моим именем на голенище. К обеду обе пятки были стёрты, я заклеивала их пластырем в бане, сидя на лавке.
Зачёт я не сдала. Потому что меня там не было.
Вечером мы мыли руки под шлангом у крыльца, и свёкор спросил:
– Пересдача сколько стоит?
– Я сама заплачу, – сказала я.
Он кивнул. И всё равно сходил в дом, вынес тетрадь и записал.
В пятницу, двадцать третьего мая, свекровь позвонила в половине десятого вечера.
– Завтра к семи, – сказала она. – И не переноси. Я твоей матери уже звонила, она в курсе.
Вот это меня и достало. Не картошка. То, что она звонит моей матери и договаривается со мной через неё.
Я тут же набрала мать.
– Мам, у меня завтра консультация перед экзаменом.
– А Валентина Петровна говорит, у тебя всё учёба да учёба, – ответила мать. – Люди тебе добро сделали, а ты им кто, чужая?
Спорить я не стала. Свекровь звонит ей чаще, чем я.
Свекрови я перезвонила в одиннадцатом часу.
– В субботу я не приеду, – сказала я. – У меня консультация.
– Оля!
– Валентина Петровна, не приеду.
И положила трубку первой. Раньше первой всегда клала она.
Лист с расписанием я сняла с холодильника и отнесла Артёму. Он сидел за ноутбуком.
– Держи, – сказала я и положила бумагу ему на клавиатуру. – Твоё расписание. В субботу поедешь один.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Двадцать четвёртого мая я три часа просидела на консультации в холодной аудитории и записала всё, что диктовали. Телефон в сумке звонил четыре раза, я не брала.
Артём вернулся из Лугового в десятом часу вечера, злой, с двумя вёдрами картошки из погреба.
– Мать плакала, – сказал он с порога.
– Ну мать же, – ответила я.
Он поставил вёдра посреди коридора и ушёл в комнату. Картошка потом две недели стояла там же: перебирала её я.
Экзамен я сдала на четвёрку. Дома об этом не спросил никто, а на работе мне в тот же день добавили вторую площадку: считать зарплату рабочим.
Свекровь не звонила две недели. А потом позвонила и сказала слово «отпуск».
Четырнадцатого июня я приехала в Луговое тем самым автобусом в шесть двадцать. Свекровь сначала налила чаю и только потом начала разговор.
– Тебе отпуск на работе когда положен? – спросила она.
– В сентябре.
– Возьми две недели в июне, – сказала свекровь. – За свой счёт, если по-другому не дают. Прополка стоит, я одна не управляюсь, у меня спина.
– А с первого сентября будешь по субботам в магазине, на кассе, – сказал свёкор от окна. – Галя уходит, ей внука водить. Обучишься за день, там ничего сложного.
– Это оплачивается? – спросила я.
– В семье не считаются, – ответила свекровь.
Тогда я и достала из кармана ключ с красной ленточкой и положила его на клеёнку.
Дальше было то, с чего я начала. Ключ она не взяла и спросила, в чьей квартире мы живём. Я собиралась ответить, что квартиру мы освободим, но не успела.
– Сиди, – сказал свёкор и вышел в зал.
Вернулся он с тетрадью в клетку.
Он положил её на стол, надел очки, полистал и придавил страницу пальцем.
– Четыреста двенадцать тысяч, – сказал он спокойно. – Столько на тебя ушло с вашей свадьбы. Это без процентов. Процентов я не беру.
Я села.
– Покажите по строчкам, – сказала я.
– Читай. У меня почерк понятный.
Я читала. Свадьба, платье, ресторан. Шуба, которую мне подарили на первый Новый год. Зубы: их мне делала знакомая свекрови, Лидия Николаевна, по скидке. Первый курс. Второй курс. И дальше столбиком, из месяца в месяц, одна и та же строчка с суммой.
– А это что каждый месяц? – спросила я.
– Квартплата, – ответил свёкор. – Счета на мне, я за вашу двушку плачу с первого дня. Каждый месяц строкой.
– А сама квартира?
– Квартиру пока не считаю.
– А скидка на зубы?
– Скидку я вычел. Ты должна не полную, я по-честному веду.
И вот пока я это читала, я увидела главное. Половина строчек была написана не его рукой.
Свёкор пишет мелко и с наклоном назад. А через строчку шло другое: круглая «Т» с длинной палкой и семёрка с перечёркнутой ногой. Так пишет мой муж. Так он оставлял мне записки на холодильнике: «хлеб, сыр, забери куртку из химчистки».
– Это Артём писал? – спросила я.
– Артём, – кивнул свёкор. – Чеки он приносил. Я велел – он вписывал. А что тут такого? У меня на всех есть. На Женю есть. И на него есть, четырнадцатая страница.
Он развернул тетрадь ко мне, чтобы я убедилась. На четырнадцатой странице было про моего мужа: права, машина, страховка и строчка «долг по карте закрыл за него в феврале».
Значит, они вели счёт. С самой свадьбы. И половину строчек про меня писал мой собственный муж, той же ручкой, которой просил забрать куртку.
– И что мне теперь с этой суммой делать? – спросила я.
– Ничего. Ты в семье. Семья деньгами не отдаёт, – сказал свёкор. – Прополкой отдаёшь. Кассой отдаёшь.
Вот тут у меня всё и сошлось: и лист на холодильнике, и «в семье не считаются», и автобус в шесть двадцать каждую субботу. Вслух в этой семье не считались. Считали в тетради.
Я достала телефон и сфотографировала оба разворота. Свёкор смотрел и не мешал.
– Фотографируй, – сказал он. – Только не ошибись в свою пользу.
– Не ошибусь, Михаил Егорович. Я этим на работе и занимаюсь – чужие деньги считаю.
Ключ так и остался лежать на клеёнке.
– Приедешь ещё, – сказала свекровь мне в спину. – Куда ты денешься из нашей квартиры.
Вечером я всё рассказала Артёму, показала фотографии в телефоне. Он дожевал, посмотрел на экран и сказал:
– А что не так? Отец не требует. Он просто ведёт.
– Ты сам туда писал, – сказала я.
– Ну да. Он попросил.
Через два месяца я прочитала эту тетрадь вслух. При его тёте Наде.
Шестнадцатого августа, в субботу, у них были закрутки. Съехались все: тётя Надя с трёхлитровыми банками, Женя, мы с Артёмом.
На столе стояли вёдра с помидорами, на плите – два бака. Тетрадь лежала на подоконнике, между жестянкой с ложками и радио. Свёкор сидел на своём месте у окна.
Я приехала, потому что Артём попросил: давай не будем позориться, посидим и уедем. Два месяца до этого мы с ним почти не разговаривали.
– Значит, с первого сентября Оля по субботам на кассе, – сказала свекровь, вытирая банку полотенцем. – Михаил Егорович уже Гале передал, что замена есть.
– Ой, а справится? – обрадовалась тётя Надя.
– Куда она денется, – ответила свекровь. – Она у нас с бумажками, ей считать привычно.
– Валентина Петровна, я вам в июне ответила, – сказала я. – Ни кассы, ни прополки.
– Мало ли что ты тогда сказала, – ответила свекровь. – Погордилась и хватит.
И тут Артём, не глядя на меня, придвинул ногой ведро с помидорами.
– Перебери, чего сидишь, – сказала свекровь.
Ведро придвинул мой муж.
Я встала, подошла к подоконнику и взяла тетрадь.
– Куда? – сказал свёкор.
– Сейчас верну.
Я открыла её на закладке и стала читать вслух. Ровно, как читаю ведомость на планёрке.
– Свадьба, платье, ресторан. Шуба. Зубы, со скидкой. Первый курс, второй курс. И дальше каждый месяц: квартплата, квартплата, квартплата.
– Ты что делаешь? – привстала свекровь.
– Читаю. Тут же не тайна. Тут семья.
– Положи на место! – сказала свекровь.
– Михаил Егорович, скажите сумму сами, вы её лучше помните.
Свёкор сумму не сказал.
Я перевернула страницы до четырнадцатой.
– Артём Михайлович. Права. Машина, страховка. Долг по карте закрыт в феврале.
Тётя Надя поставила банку на стол и села на табурет.
– Миша, ты и на детей ведёшь? – спросила она.
– Он на всех ведёт, тётя Надя, – сказала я. – Вы у него спросите, есть ли страница на вас.
Женя вышел курить и не вернулся.
Я закрыла тетрадь и положила её на клеёнку рядом с ведром.
– Вы меня не в семью взяли, – сказала я свёкру. – Вы меня записали. И сына своего вы не воспитали. Вы его вписали. Он у вас так и остался на четырнадцатой странице: машина ваша, работа ваша, квартира ваша.
– Оля, – сказал Артём.
– Молчи. Ты этой же ручкой писал мне на холодильнике про куртку.
А свекрови я сказала то, что мне до сих пор вспоминают.
– Валентина Петровна, вы в этом доме тридцать лет отрабатываете. Теплицу, картошку, банки, гостей, поминки, юбилеи. И дом до сих пор на Михаиле Егоровиче. Спросите его при тёте Наде, на кого дом. В семье же не считаются.
Свекровь схватилась за полотенце.
– Обобрала и ещё учит!
– Ни одной субботы больше, – сказала я. – Ни кассы, ни теплицы, ни закруток. Никогда. А квартиру вашу мы освободим до конца месяца. Считайте, что аренда закрыта.
– Ты сейчас за меня решила? – спросил Артём.
– За себя. Ты как хочешь.
Свёкор снял очки, протёр их подолом рубахи и сказал ровно, будто цену на цемент назвал:
– Записал. Освобождайте.
Тётя Надя всё-таки спросила, на кого оформлен дом. Свекровь ушла в сени и оттуда не выходила.
Во дворе стоял запах горячего уксуса. Я дошла до остановки, автобус пришёл пустой, и я села к окну. Руки пахли помидорами, и вытирать их я не стала. Впервые за четыре года я уезжала из Лугового, не отработав там ни часа.
Артём приехал домой через два часа и заговорил голосом своей матери.
Дома, на Малиновой, он вошёл не разуваясь и остановился в коридоре.
– Ты семью разрушила, – сказал он. – Из-за грядок.
– Из-за тетради, – сказала я.
– Мать права: тебе всё мало. Отец тебе учёбу оплатил, квартиру дал, а ты ему тетрадью в лицо при тёте Наде.
– Он сам её принёс и сам открыл, – ответила я.
– Ты как из общежития пришла, так и осталась. По копейке всё считаешь.
Это было слово в слово материнское. Даже пауза перед словом «общежитие» стояла та же.
– Артём, – сказала я. – Восьмое марта. Твоя мать при родне сказала, что мне сапоги дороже золота. Ты салат накладывал. Семнадцатое мая: я из-за картошки не сдала зачёт, ты сказал – мать обидится. Четырнадцатое июня: твой отец назвал мне цену, и в тетради была твоя рука. Сегодня ты придвинул мне ведро ногой.
Он молчал.
– Назови один раз, – сказала я. – Один. Когда ты сказал матери «хватит».
– Она мне мать, – ответил Артём.
Вот и весь ответ. Я ждала другого.
Сумку я собрала в ту же ночь. Взяла документы, зачётку, ноутбук, зимнюю куртку, две пары обуви и фотографию, где мама сидит в парикмахерской: я её туда отвела с первой получки. Шубу оставила в шкафу, в чехле: я её надевала дважды. Лист с расписанием так и лежал у Артёма на столе, я его не тронула. Кольцо положила в блюдце на подоконнике. Ключ от квартиры – на кухонный стол.
В шесть утра, в воскресенье, я вышла к автобусу на Гривну. Сумка была одна, и та неполная.
Мать выслушала меня на своей кухне, помолчала и сказала:
– Оля, они тебе два курса оплатили. Надо было отработать.
Я встала и пошла ставить чайник, чтобы не отвечать.
И вот что я тогда про себя поняла. Слушала я всё это четыре года не потому, что была слабая. Мне было удобно: тёплая двушка, оплаченная сессия, машина под подъездом. Слово «сочтёмся» я услышала в первый же месяц и промолчала. Значит, часть той тетради я себе выписала сама.
Двадцать шестого августа я сдала пересдачу. Платно, своими деньгами.
Первого сентября я отнесла заявление на развод. Согласия Артём не дал.
– Походишь по судам, – сказал он в трубку. – Может, поумнеешь.
Разводил нас мировой судья. Двадцать первого октября, быстрее, чем я ехала до суда. Свидетельство я забрала в конце ноября.
Полтора месяца я ездила на работу из Гривны, с пересадкой. С первого октября снимаю однушку на Светлой, девятый этаж, за треть зарплаты. Мебели там мало, и это оказалось совсем не страшно.
В ноябре Артём приехал ко мне с пакетом. В пакете лежали те самые сапоги с моим именем на голенище.
– Мать передала, – сказал он. – И шубу просила вернуть.
– Шуба в шкафу висит, пусть забирает. А сапоги отдай матери, пусть несёт Гале: у неё как раз тридцать седьмой.
Он постоял в дверях.
– Давай снимем что-нибудь вместе. Я от отца уйду, честно.
– Нет, Артём. Ты не уйдёшь, – ответила я. – У тебя там страница.
Он и не ушёл. Женя иногда пишет мне: он открыл шиномонтаж, а я помогаю ему с отчётностью. В декабре он написал, что брат так же ездит на отцовской машине, живёт в той квартире один, а стирку у него забирает мать. Ещё он написал, что отец закрыл мою страницу: провёл внизу черту и поставил число. Что означает эта черта, я спрашивать не стала.
Свекровь мне не позвонила ни разу. Зато по всей родне носит, что невестка их обобрала и мужа выставила.
Мать моя со свекровью созванивается до сих пор. Извиняется за меня и говорит, что я вспыльчивая.
В воскресенье я сплю до восьми. В пятницу вечером телефон молчит. Шторы я купила сама, серые, в октябре, и повесила сама, стоя на табуретке.
Одного я, наверное, не сказала бы – про то, что дом до сих пор оформлен на свёкра. Тётя Надя разнесла это по родне за неделю, и теперь свекровь при гостях эту тему обходит.
Права я была – или нельзя так с людьми, которые всё-таки дали мне и квартиру, и два курса?
Тетрадь в клетку я купила в сентябре, для смен и расходов. В декабре выбросила её чистой: считать мне больше не за кем.
Завещание раздора