Соседи нашли Юрия Степановича у двери его квартиры, на коврике с вытертой надписью «Добро пожаловать». Упал, подняться не смог, ключи так и остались в замке. Пенсионерка из квартиры напротив первой позвонила Яне. Её номер соседка записала лет десять назад с пометкой «Яна, дочь Юры из сорок первой».
Яна вышла из переговорки «Эльбрус» посреди планёрки и позвонила мужу.
— Артём, отец упал у двери. Соседи его подняли, он не встаёт на правую ногу и говорит невнятно. Я вызываю скорую и еду.
— Погоди, я на созвоне, у меня подрядчик по фасаду на линии. Скорую вызывай, конечно, обязательно. Я-то чем помогу, я же не врач.
— Мне не врач нужен. Мне нужно, чтобы кто-то рядом постоял, пока его оформляют.
— Яна, давай без драмы. Постоять рядом — это не лечение. Там медики, они знают, что делать, а я буду мешаться в коридоре. Вечером приеду, если скажешь куда.
— Вечером туда уже не пустят.
— Значит, завтра. Ты сильная, ты справишься, ты всегда справляешься.
Справлялась она с девяти лет. В тот год мать собрала два чемодана, уехала к мужчине из соседнего подъезда и потом звонила по праздникам, пока не перестала совсем. Отец, прораб с тремя бригадами на объекте, научился заплетать косички, варить суп и подписывать дневник. Яна усвоила простое правило: просить нельзя, можно только планировать. В заметках телефона у неё хранилось всё: список продуктов на неделю, даты замены картриджа в фильтре для воды. В сумке лежала серебряная ручка «Паркер» — отец подарил её Яне на собственное шестидесятилетие.
В стационаре диагноз поставили на вторые сутки: ишемический инсульт, правосторонний парез, нарушение речи. Через три недели врач сказала, что теперь отцу нужна полноценная реабилитация, а не коридор с капельницами.
Разговор с мужем случился на кухне, над остывшей картошкой.
— Есть центр за городом, «Сосновый бор». Восемьдесят четыре тысячи за две недели. В стоимость входят лечебная физкультура и занятия с логопедом. Я хочу взять деньги с накопительного счёта.
— С нашего накопительного? Яна, там деньги на ремонт у мамы в однушке и на море в июне. Мы два года по чуть-чуть откладывали, ты сама таблицу вела.
— Таблицу вела я, и счёт мы пополняем вдвоём. Я прошу половину.
— Это твой отец, у него пенсия. Двадцать восемь с копейками, ты сама считала. А ещё есть бесплатная реабилитация по направлению, встань в очередь.
— Очередь — на февраль. Если ждать, у него совсем перестанет подниматься рука. Мне врач по-человечески объяснила.
— Врачи всегда пугают, у них работа такая. Мой батя вообще без всяких центров после микроинфаркта на даче ожил, картошку копал.
— Твой батя ушёл от вас, когда тебе было десять. Он ожил где-то в другой семье.
— Не трогай, пожалуйста. Я говорю про общие деньги, и общие деньги не для твоих родственников. Давай ты из своей премии, а я маме ремонт сделаю. Честно же, пополам.
Премию Яна отдала целиком, а недостающую сумму взяла с кредитной карты. В начале ноября она оформила отпуск — с десятого по двадцать четвёртое, чтобы каждый день ездить к отцу.
В опен-спейсе гудела кофемашина — будто за стенкой работал перфоратор. Телефон дрогнул: голосовое сообщение от свекрови, четыре минуты.
— Девочка, слушай меня внимательно. Мне дали путёвку в Кисловодск, санаторий «Горный», с двенадцатого числа, на двадцать один день. Колени мои ты знаешь, я по лестнице уже боком хожу. Поезд, вагон купейный, нижняя полка. Чемодан сама не подниму. А на вокзале этот подземный переход — я там в прошлом году чуть не осталась лежать. Артёмчику некогда, у него сдача объекта. Всю неделю звонит мне задёрганный, сам не свой. Так что едешь ты. Я на вашу свадьбу три года копила: ресторан, тамада, вот эти шарики над столом. Я никогда не жаловалась. Вернёшься — дам тебе своего варенья из кизила.
Яна ответила текстом: «Нет».
Вечером муж поджидал её в подземном паркинге бизнес-центра, прислонившись к крылу машины, с пакетом мандаринов.
— Мир? Я мандарины взял, те самые, абхазские, с листиком.
— Говори сразу, Артём.
— Мама одна не доедет, а твой отец под присмотром: там же медсёстры круглосуточно, уколы, расписание. Ты приедешь, посидишь час — и что изменится?
— Изменится то, что он хотя бы час будет смотреть не в потолок, а на меня. Ты мне месяц назад объяснял, что в больнице делать нечего, потому что там специалисты. Теперь специалисты уже не довод.
— Это другое. Там больница и режим, а тут мать одна в поезде — с двумя сумками, с больными коленями. Совершенно разные вещи.
— Разные. В первом случае мой отец, во втором — твоя мать.
— Низко, Яна. Я же не отказываюсь, я просто физически не могу: у меня сдача, прораб запил, акты не подписаны. Ты всё равно в отпуске, тебе проще.
— Я не «всё равно» в отпуске. У меня каждый день расписан: массаж в десять, логопед в двенадцать. Я вожу ему компот и кроссворды.
— Кроссворды, господи. Съездишь с мамой, сдашь её администратору в санатории и через два дня — обратно. Четверо суток всего.
— Четверо суток из пятнадцати. Больше четверти отпуска, Артём.
— Ты считаешь, как будто торгуешься на рынке.
— Я считаю, потому что считать больше некому.
Мандарины она забрала домой — отцу любые витамины шли в зачёт.
Ночью ей написала заместитель: «Янчик, езжай спокойно, я прикрою программу лояльности. Ты моя опора, я без тебя никуда. Отдыхай и не думай о работе». Алина приносила в отдел миндальные круассаны, помнила, кто какой кофе пьёт, и умела уговорить самого злого клиента. Яна открыла ей доступ к презентации и выдохнула.
В «Сосновый бор» она привезла тапки на липучках, компот в пачках и сборник кроссвордов крупным шрифтом.
— Пап, смотри: липучки. Шнурки тебе пока ни к чему.
— Хо-ро-шо, — ответил отец. — Ты… не таскайся сюда каждый день. Работай.
— У меня отпуск. Распишись вот тут, в журнале для посетителей, моей ручкой. Твоей же бывшей.
Буквы поползли вниз по строке, и отец спрятал руку под одеяло.
— Видишь? Про-раб. Три-дцать лет. Акты под-пи-сы-вал.
— Подпишешь ещё. Логопед сказала, что через месяц будешь ворчать внятно.
Дверь открылась без стука. В палату вошла Нелли Аркадьевна — в берете, с тортом «Наполеон» в коробке и с видом ревизора.
— Юрий Степанович, вы золотой человек, поправляйтесь. Это вам торт от меня, кушайте. А дочери скажите, что старших бросать совестно. Я ведь не прошу невозможного: мне бы только до санатория доехать.
Отец побелел и залепетал, торопясь и сбиваясь:
— Яночка… поезжай. Я не ма-лень-кий. Я тут… под при-смотром.
— Вот! — обрадовалась свекровь. — Отец умный, он понимает.
Яна поставила стакан с компотом на тумбочку.
— Выйдем в коридор, — сказала она гостье.
В коридоре Яна заговорила тихо и ровно, на «вы». Проходившая мимо медсестра обернулась.
— Нелли Аркадьевна, вы вошли в палату к человеку после инсульта и устроили ему допрос. Вы знаете, что ему нельзя волноваться?
— Девочка, не говори со мной таким тоном.
— Я говорю с вами так, потому что сегодня вы это заслужили. В эту палату вы больше не придёте. Насчёт поезда решайте с сыном: он взрослый мужчина с зарплатой.
— Хамка.
— Возможно. До свидания.
В среду, ещё до отпуска, директор вызвал её к себе. Улыбался он так, будто собирался сообщить о премии.
— Яна, у нас маленькая рокировка. Ваш отпуск сдвигаем на декабрь — по семейной просьбе. Мы же гибкие, да? Гибкость — наше всё.
— По чьей семейной просьбе, Тимур Ренатович?
— Ну… Артём обмолвился в субботу, мы в падел играли. Говорит, у вас там сложности с его мамой, поездка, в ноябре никак. Я подумал: вам же на пользу — декабрь, корпоратив, снег.
— Мой муж не распоряжается моим отпуском.
У кофемашины Алина сочувственно сунула ей круассан в салфетке.
— Какой ужас, Янчик. Мужики вообще без тормозов. Хочешь, заварю тебе чаю? У меня облепиховый.
От чая Яна отказалась. Вернувшись к своему столу, она открыла общий календарь, чтобы проверить расписание. На двенадцатое ноября была назначена презентация программы лояльности. Докладчиком значилась Алина.
В истории правок документа всё было видно: двумя днями ранее Алина убрала с титульного слайда фамилию Сорокиной и поставила свою.
— Алина, подойди. Объясни мне про двенадцатое.
Алина перестала улыбаться не сразу.
— Ты всё равно всё тащишь сама. Тебе эта презентация зачем? Тебя и так директор знает, а меня никто. У меня ипотека и двое детей, мне нужен грейд.
— Грейд получают за работу, а не за чужие файлы.
— Я тоже работала! Я цифры по оттоку собирала.
— Цифры по моему шаблону собирала стажёрка, а ты приносила круассаны. Ты назначила презентацию на день, когда я буду в отпуске. Значит, понимала, что делаешь.
— Ты же всегда уступаешь, Яна. Всегда. Я и подумала — ну и в этот раз…
— Я тебя не уволю. Но больше не буду прикрывать тебя перед директором. А прикрывать приходилось часто.
К Тимуру Ренатовичу она пришла с распечаткой истории правок и графиком отпусков.
— График утверждён в сентябре. Перенос отпуска возможен только по моему заявлению, а заявления нет и не будет. Презентацию шестого проведу я сама.
— Ну зачем так сухо, Яна…
— Шестого, в одиннадцать. Переговорную «Эльбрус» я уже забронировала.
Шестого Яна говорила девяносто минут без запинки. Алина просидела весь доклад в последнем ряду.
В пятницу вечером на автомойке самообслуживания пена сползала по капоту мутными языками. Яна отправила мужу две ссылки: на страницу РЖД о бесплатном сопровождении маломобильных пассажиров и на тарифы того же санатория на размещение сопровождающего. Добавила: «Это твоя мама. У тебя есть зарплата».
Он позвонил через минуту.
— Ты всерьёз?
— Абсолютно. Там встречают у вагона, помогают с сумками, провожают до такси. Заявку подают за сутки, я проверила.
— У меня объект!
— У меня отец. Выбирай, Артём, я больше не выбираю за двоих.
В понедельник он взял неделю за свой счёт и сам повёз мать. Из Кисловодска прислал одно фото: Нарзанная галерея, мокрые ступени. Без подписи.
Двадцать второго Яна купила в кофейне у «Соснового бора» ватрушку и принесла её в палату. Положила перед отцом, а рядом — салфетку и ручку.
— Пап, вот. Тёплая ещё.
— Ба-луешь.
— Балую. Напиши мне что-нибудь — логопед велела тренироваться.
Отец долго возился, упираясь локтем в стол, и наконец вывел кривое, разъехавшееся «Спасибо».
— Криво, — сказал он и усмехнулся одной половиной лица.
— Нормально. У тебя всегда был чудовищный почерк. Учителя не верили, что в дневнике расписался ты, а не я.
Позже в семейном чате свекровь написала, что у некоторых нет сердца и что Бог им судья. Яна отключила уведомления, убрала телефон в сумку и вернулась в палату: в шесть у отца был назначен массаж.
— Она не та, — решила я 12 лет назад. А потом нашла в своей коробке письмо сына, вскрытое ножом