КамАЗ вывалил гору торфа у ворот в семь утра и уехал. Двести восемьдесят саженцев стояли в горшках вдоль забора, политые с вечера, и на каждом болтался ярлычок: «Блюкроп», «Патриот», «Дюк».
В восемь позвонила Тамара.
— Валечка, ты только не расстраивайся. У Пети машина не заводится. Вот прям как назло, вчера ездила — и всё.
— Тамар, до нас автобус ходит. В девять с автовокзала.
— Ой, ну ты скажешь тоже — автобус. В нашем-то возрасте по автобусам.
В двадцать минут девятого написал Костя: «Тёть Валь, простите, у Каринки сестра рожает, мы в город рванули». Сестра Карины родила, как потом выяснилось, в августе.
В девять позвонил брат Толик и сообщил, что спину вчера прострелило так, что он до кухни доползает по стеночке. Люся трубку не брала.
Галина не позвонила вообще. Она выложила в «Одноклассниках» фотографии: аквапарк в областном центре, дочки в надувных кругах, сама Галина с коктейлем. Подпись — «Наконец-то вырвались всей семьёй. Семья — это святое».
Тётя Рая честно сказала, что её никто не привёз.
В десять утра двадцать восьмого апреля Валентина стояла посреди поля с колышками в руках. Сергей сидел на перевёрнутом ведре и смотрел в землю.
— Ну что, — сказал он наконец. — Тринадцать человек, значит.
— Серёж.
— Да я ничего. Я вслух посчитал.
Звали их за месяц. И не просто звали — все одиннадцать сказали «конечно».
— Валечка, о чём разговор, мы всей семьёй! — обрадовалась тогда Тамара. — Петя с лопатой, я с термосом. Это ж такое дело, общее!
— Приедем, тёть Валь, — басил Костя. — Только вы шашлык организуйте, а то без шашлыка какая работа.
— Валюш, я со спиной, но морально — с вами, — сказал Толик. — Приеду, Люська поможет, я порулю.
Галина обещала привезти дочерей. Сваты сказали, что постараются. Даже тётя Рая, которой было восемьдесят два, объявила, что будет сидеть на стуле и подавать саженцы.
Валентина им верила. У неё вообще с этой роднёй были странные отношения: сорок лет она работала медсестрой в участковой больнице, и все сорок лет её использовали, как поликлинику — без записи, без очереди и совершенно бесплатно.
— Валь, глянь, что у меня на спине вскочило.
— Валь, договорись, чтоб маму без очереди приняли.
— Валь, съезди к тёте Рае, укольчики поставь, тебе же по пути.
По пути было восемнадцать километров в другую сторону, десять дней подряд, утром до смены. Она ездила. Мерила давление, ставила капельницы, разбирала чужие анализы, объясняла, что эти таблетки с этими нельзя, выслушивала про пенсию, про соседку и про то, что все врачи дураки, а вот Валечка — золото.
Льготный медицинский стаж она выработала давно и могла бы уже не ходить на сутки. Не ходить она не умела.
А голубика началась с того, что Серёжу сократили.
Пятьдесят девять лет, двадцать восемь из них — за баранкой автобазы, грамоты в серванте и разговор на пять минут: оптимизация, новые нормативы, спасибо за работу. Он месяц ходил по дому выключенный. Смотрел телевизор, но не смотрел. Разбирал ящик с гайками, потом собирал обратно. А однажды вечером сел напротив жены с телефоном в руках.
— Валь. Я тут кое-что придумал.
— Господи. Только не пчёлы.
— Голубика.
— Чего?
— Голубика. Вот, смотри. Мужик под Рязанью. Пятнадцать соток, двести кустов. Он с них за сезон снимает больше, чем я на автобазе за год видел.
— Серёж, у нас за огородом поле. Там картошка родит через раз.
— Так ей и не надо. Ей чернозём вообще противопоказан, ей кислое подавай — торф, опилки. У нас там песок с суглинком, за нами сосны. Для неё это, Валя, курорт.
Валентина смотрела на мужа и видела то, чего не видела года три: у него горели глаза.
— И сколько это стоит?
Он помолчал.
— Ну… если по-нормальному — тысяч триста.
— Сколько?!
— Саженец приличный, трёхлетка, — шестьсот-семьсот. Нам под десять соток надо двести восемьдесят кустов. Плюс торф машиной, плюс лента капельная, насос, сетка от птиц. Валь, это же на двадцать лет. Она двадцать лет плодоносит.
— Мы с тобой к тому времени будем два старых пня посреди твоей голубики.
— Зато при деньгах, — сказал Сергей.
Гараж ушёл за сто восемьдесят тысяч. Он стоял с восемьдесят девятого года, в нём пахло бензином и всей их жизнью, и Артёмка в нём учился крутить педали. Ещё сто двадцать сняли с книжки — те самые, отложенные, про которые в семьях говорят вполголоса. Валентина три ночи не спала, а на четвёртую махнула рукой: похоронные она себе и с зарплаты соберёт, а вот мужа с потухшими глазами она в доме больше видеть не могла.
И вот теперь они стояли вдвоём в поле, а у ворот дымилась гора торфа.
Сергей взял лопату и пошёл копать первую яму. Шестьдесят на шестьдесят. Валентина отмеряла шаг, вбивала колышек, ещё шаг, ещё колышек. Песок шёл легко, но к обеду они сделали девятнадцать лунок. Девятнадцать из двухсот восьмидесяти.
Вечером она позвонила внуку — просто так, поздравить с окончанием четверти, потому что больше поздравлять было некого и не с чем.
— Ба, а ты чего голосом такая? — спросил Тимофей.
— Устала, Тимош. Мы тут с дедом поле копаем.
— Какое поле?
Она рассказала. Через минуту трубку взяла Лена.
— Валентина Сергеевна, вы почему не позвонили?
Валентина замялась. Лена была бывшая невестка. Пять лет как бывшая: Артём уехал в город, устроился, встретил другую, а родня дружно постановила, что Ленка сама виновата и не удержала, и звать её перестали, будто отрезали.
— Лен, да неудобно как-то. Ты же…
— Что я же? — перебила Лена. — Я в пекарне до трёх, потом свободна. Тимка на каникулах. Мы завтра к семи будем.
— На чём?
— На чём-нибудь.
Приехали на первом автобусе, в половине седьмого, с двумя лопатами, примотанными скотчем к рюкзаку. Лена — в старой отцовской куртке, Тимофей — заспанный, тринадцатилетний, длинный, как жердь.
— Показывайте фронт работ, — сказала Лена и стала натягивать перчатки.
Копали три дня. Тимофей возил торф на тачке — шестьдесят четыре ходки в первый день, он их считал вслух, потом сбился. Лена мешала торф с опилками и песком, руки у неё к вечеру стали бурыми до локтей и не отмывались. Валентина ставила кусты и разминала корни — их надо разбивать, иначе голубика так и просидит в своём комке и потихоньку умрёт. Сергей поливал и утаптывал.
На второй день приехал сосед Витька с пилорамы, привёз полный прицеп опилок и остался до темноты.
— Витюш, сколько с нас? — спросил Сергей.
— Да ты чего, дядь Серёж. Мне их всё равно жечь.
На третий день, к семи вечера, посадили последний куст. Двести восемьдесят. Валентина села прямо на землю между рядами, вытянула ноги и заплакала — тихо, некрасиво, закрыв лицо обеими ладонями.
— Ба, ты чего? — испугался Тимофей.
— От счастья, — сказала Лена. — Не мешай бабушке.
Дальше пошли три сезона, про которые рассказывать неинтересно. Голубика — барыня капризная. Ей нельзя навоз, нельзя золу, нельзя воду из колодца, потому что она щелочная и куст от неё желтеет. Валентина возила из райцентра лимонную кислоту пачками — кассирша уже здоровалась и спрашивала, что она такое консервирует. Мерили кислотность полосками, подсыпали сульфат аммония, мульчировали корой, укрывали на зиму. В мае караулили заморозки: два раза за ночь вставали и жгли в бочках сырую солому, чтобы дым стелился по полю.
На третье лето налетели дрозды и за два дня сняли треть завязи. Сергей потом неделю ставил дуги и натягивал сетку и говорил, что птицы — это летающие родственники: сами не сажали, а прилетели первыми.
Родня за эти годы приезжала. На шашлыки, на майские, подышать. Ходили вдоль рядов, щупали листья.
— И чего, это всё вырастет? — недоверчиво спрашивал Пётр.
— Вырастет.
— Серёж, ты бы лучше картошки посадил. Картошка — она надёжная.
— И свиней бы держали, — добавляла Тамара. — Хоть мясо своё.
А в феврале Сергея увезли.
Он колол дрова, сел на колоду и сказал, что что-то в груди давит. Валентина, сорок лет медсестра, всё поняла за две секунды и потом эти две секунды вспоминала полгода. Скорая шла сорок минут. В области — стент, реанимация, потом палата.
Она прожила в коридоре областной больницы восемь суток. Ночевала у знакомой медсестры в общежитии, утром стояла под дверью отделения, вечером уезжала последним автобусом. На второй день, сидя на подоконнике с остывшим чаем в пластиковом стакане, обзвонила всех.
— Валечка, ой, что ты говоришь! — ужасалась Тамара. — Серёженька, братик мой… Ты держись. Ты ж у нас сильная.
— Тамар, приехать бы. Хоть на день. Мне тут вещи возить, я одна.
— Валь, ну сама подумай: сто двадцать километров. У Пети давление, я его одного не пущу. Да и потом — ты же медик! Ты там всё лучше нас понимаешь, ты и врачей знаешь, как разговаривать. Мы бы приехали и только под ногами путались.
Костя сказал, что дико занят, прям вообще, но вы держитесь, мы за дядю Серёжу молимся. Толик обещал приехать в пятницу, а в пятницу выяснилось, что машина в сервисе. Галина прислала сообщение со свечкой.
На третий день в больничный коридор вошла Лена. С сумкой, с термосом и с пакетом, в котором лежали чистые футболки и тапочки.
— Вы вчера ели? — спросила она с порога.
— Лен, ты как здесь?
— На попутке. Тимка у соседки. Валентина Сергеевна, вы сидите, я к сестре-хозяйке схожу, надо про судно узнать и про пелёнки.
Она приезжала четыре раза за те восемь суток. Отпрашивалась с пекарни, теряла в деньгах, ехала полтора часа. Валентина потом случайно узнала, что Лена в те дни занимала у своей матери пять тысяч.
Сергея выписали в марте. Тяжёлое ему запретили, и всё поле в то лето легло на Валентину и на Тимофея, который приехал на каникулы и жил у них с июня.
А в июле голубика дала первый настоящий урожай.
Она стояла синяя, тяжёлая, с сизым налётом, кисти по десять-двенадцать ягод. Валентина ходила между рядами и трогала её руками, как трогают спящего ребёнка. За первую неделю сняли сто десять килограммов. К концу сезона обещало быть под восемьсот.
— И куда мы это денем? — растерянно спросил Сергей.
— В объявления, — сказал Тимофей, не отрываясь от телефона. — Ба, дай сфоткаю.
Он снял ладонь, полную ягоды, на фоне поля, написал текст. Валентина посмотрела три чужих объявления по области и поставила девятьсот рублей за килограмм — не самую высокую цену, средненькую. Объявление ушло в районную группу «Наш район: куплю-продам, потеряшки».
За первые сутки — сорок два сообщения. Ягоду разобрали на неделю вперёд.
За вторые сутки позвонила Тамара.
— Валечка! — Голос был медовый, такого Валентина у золовки лет двадцать не слышала. — Мы увидели вашу красоту! Какие вы молодцы! Я прям горжусь!
— Спасибо, Тамар.
— Слушай, мы к вам в субботу подскочим. Ты нам килограммчиков пять отсыпь. Дашка беременная, ей витамины нужны, а голубика — это ж сплошной антиоксидант.
— Хорошо. Пять по девятьсот — четыре пятьсот.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Валентина услышала, как у неё самой стучит в виске.
— В смысле? — наконец спросила Тамара.
— В смысле — четыре тысячи пятьсот рублей.
— Валя. Ты сейчас с меня, с сестры мужа, деньги берёшь? За ягоду, которая у тебя сама на земле растёт?
— Она не сама.
— Ой, ну ты скажешь. Она у тебя что, золотая? Чужим продавай на здоровье, кто ж спорит. Но мы-то свои!
Дальше пошло валом.
Толик попросил килограмма три — для глаз, у него катаракта начинается. Валентина отдала бесплатно. Через неделю он попросил ещё десять: «Валюш, ну ты чего, я ж не чужой». Ещё через неделю выяснилось, что Толик поставил на этих ягодах двадцать литров настойки и хвалился ею на дне рождения свояка.
Костя приехал сам, загрузил в багажник шестнадцать килограммов и сказал:
— Тёть Валь, вы мне по-родственному, по триста, а? Я ж не перепродаю, я себе, семье, на зиму морозить.
Она отдала по триста. А в четверг соседка Нюра вернулась из райцентра и рассказала, что на трассе у поворота стоит парень с такими же лоточками и торгует голубикой по девятьсот пятьдесят, и парень этот — вылитый Костик, только в кепке.
Галина позвонила и предложила помочь.
— Валюш, мы сами приедем и сами соберём, тебе даже напрягаться не надо. Всей семьёй, весело будет!
Приехали вшестером. Ходили по рядам, наступали на капельную ленту, дёргали кистями и ломали ветки — голубику снимают перекатом пальцев, но объяснять это было бесполезно. Набрали двенадцать килограммов, съели два обеда, оставили после себя мангал, бутылки и три пакета мусора. На прощание Галина сказала:
— Слушай, а вкус какой-то не тот. У нас в магазине слаще была.
И уехали, не заплатив ни рубля. Про деньги вообще никто не заговорил — будто это было неприлично, как спросить у человека, сколько он зарабатывает.
К августу Валентина уже боялась брать телефон. Каждый второй звонок был «по-родственному». Ведёрко для внучки. Килограммчик для больной свекрови. Пять кило на варенье, ты же всё равно не всё продашь. Сватья, с которой она виделась два раза в жизни, написала: «Валечка, а вы нам с автобусом передадите? Мы бы ящик взяли, но у нас сейчас туго, а вам же не жалко».
— Слушай, — сказал однажды Сергей, глядя, как жена в одиннадцать вечера перебирает ягоду в пятом тазу. — Ты заметила, что они за четыре года ни разу не позвонили просто так? Ни мне после больницы, ни тебе на день рождения. А как ягода пошла — телефон раскалился.
— Заметила.
— Ну и?
— И ничего. Родня.
В конце августа Тамара приехала на разговор. Села на кухне, сложила руки на клеёнке и заговорила голосом человека, которого предали.
— Валя. Я тебе как сестра скажу. Тебя эти деньги испортили.
— Тамар…
— Нет, ты послушай. У Дашки токсикоз был, она голубики просила. А ты с неё деньги требовала. Девочка тебя с трёх лет бабой Валей звала, ты представляешь, как это выглядит? Ты ягод пожалела для беременной. Мы всю жизнь тебя как родную, Петя тебе крышу перекрывал…
— Петя нам крышу перекрывал в две тысячи девятом, за четыре дня, и мы ему за это отдали пятнадцать тысяч. И я его потом два месяца от давления откапывала бесплатно.
— Вот! — торжествующе сказала Тамара. — Вот ты и посчитала! Ты, оказывается, всё посчитала. Тридцать лет копила, а теперь выкладываешь. Была тихая, скромная, а как деньги завелись — сразу торгашка. Я всегда говорила: в тихом омуте.
Она уехала. Через два дня позвонила тётя Рая и осторожно спросила, правда ли, что они с Серёжей загордились и от родни отказались. Потом написала Люся: «Валя, я не лезу, но так с людьми не поступают». Потом Галина выложила пост про людей, для которых родная кровь дешевле трёхсот рублей, и под постом набежали двадцать восемь комментариев со свечками и вздохами.
По родне ровным слоем расползлась правда. Не та, которая была, а та, которую сочинила Тамара.
Валентина ходила на смены, приходила домой, перебирала ягоду и молчала. И додумалась однажды ночью до того, чтобы всё раздать даром, лишь бы отстали.
А в субботу утром Тамара позвонила ей и не нажала отбой.
Такое бывает: телефон уехал в карман халата, кнопка залипла, и ты сидишь с трубкой у уха и слышишь чужую кухню. Валентина хотела сбросить. Потом услышала своё имя.
— …да отдаст она, куда денется, — говорила Тамара Петру. — Ты Вальку не знаешь? На неё надавить — она и растечётся. Ей главное, чтоб все хорошие были. Я ей про Дашку сказала — она аж в лице переменилась.
— Так она вроде упёрлась.
— Это она при тебе упёрлась. А как поймёт, что вся родня отвернулась, — сама с ведром прибежит. Она без нас не может, она такая. Ты подумай: сколько там той голубики? Восемьсот кило? Это ж деньжищи. И куда они пойдут? У них наследник один — Артёмка. Значит, наши же, семейные. А она их посторонним раздаёт. Витьке этому опилочному. Ленке разведённой.
— Ну.
— Вот тебе и «ну». Ничего. К сентябрю дожмём.
Валентина досидела до конца — четыре минуты двенадцать секунд, она потом посмотрела в списке вызовов, — положила телефон на стол экраном вниз и сказала в пустую кухню:
— Ага. Дожмёте.
Вечером она пересказала всё Сергею. Он выслушал, помолчал и сказал:
— Валь. Я тут кое-что придумал.
— Опять? В прошлый раз мы гараж продали.
— В этот раз наоборот. Мы её всю продадим на корню. До куста.
В понедельник Валентина взяла отгул и поехала в райцентр. На площади была кондитерская «Пломбир», хозяйку звали Ириной, познакомились ещё в июле, когда та приехала за ягодой и потом писала три раза: «А ещё есть? А на следующий год будет?»
Разговор занял час. Ирина брала остаток сезона и весь урожай на два года вперёд — по договору, с фиксированной ценой и предоплатой в мае. Ей нужна была ягода стабильно, а не когда родня оставит.
— Только у меня условие, — сказала Ирина. — Никаких «отсыпьте на сторону». Мне объём нужен.
— Вот за этим я к вам и пришла, — ответила Валентина.
Она взяла в администрации справку, что участок в личном подсобном хозяйстве и ягода своя, оформила самозанятость — Тимофей сделал это с телефона за десять минут — и подписала договор. Привезла его домой и положила в сервант, туда, где лежали Серёжины грамоты с автобазы. Потом они поехали и купили на калитку в поле нормальный замок с двумя ключами. Один остался у неё. Второй она отдала Лене.
— Валентина Сергеевна, вы чего? Мне-то зачем?
— Затем, что ты приезжаешь и стоишь под забором, как чужая. А ты не чужая.
Дожимать её приехали в первую субботу сентября. Всей делегацией: Тамара с Петром, Толик с Люсей, Костя с Кариной, Галина. Семь человек. Валентине в тот день исполнилось шестьдесят, и стол она накрыла на четверых.
— Мы мириться, — объявила Тамара с порога. — Хватит уже. Мы же семья.
Сели. Налили. Тамара выпила, крякнула и сразу перешла к делу:
— Валь, давай по-человечески. Мы посоветовались. Ты нам на всех оставляй по два ведра за сезон, а остальное торгуй сколько влезет. И все довольны, и никто не в обиде.
— Тёть Валь, и мне бы по триста, как в июле, — вставил Костя.
— И мне для глаз, — добавил Толик.
Валентина встала, вышла в комнату и вернулась с общей тетрадкой в клетку. Такой, в каких медсёстры пишут назначения.
— Я тут записала. Вы сидите, я недолго.
— Господи, ну началось, — вздохнула Тамара.
— Двадцать восьмое апреля, четыре года назад. Посадка. Обещали приехать одиннадцать человек. Приехало ноль. Двадцать девятое, тридцатое — ноль. Всего выкопано двести восемьдесят ям. Мной и Серёжей — сто девяносто. Леной и Тимофеем — восемьдесят четыре. Витькой-соседом — шесть. Родными людьми — ни одной.
— Валя, мы же объясняли…
— Февраль. Серёжа в области, восемь суток. Я звонила девять раз. Приехал один человек, четыре раза, за свои деньги, на попутках. Ленка разведённая. — Валентина перевернула страницу. — За четыре года мне позвонили просто так, без просьбы, три раза. Один — тётя Рая, ей восемьдесят два и она путает даты. Два раза ошиблись номером.
За столом стало очень тихо.
— Июль. Как вышло объявление — за восемнадцать дней сорок один звонок от родни. Сорок один, Тамар. Я считала, у меня привычка: сорок лет ампулы считаю. Костя, ты взял шестнадцать килограммов по триста и продавал их на трассе по девятьсот пятьдесят, тебя Нюра видела, не спорь. Толик, ты взял тринадцать килограммов для глаз и настоял двадцать литров. Галя, вы вшестером собрали двенадцать кило, порвали ленту в четырёх местах и сказали, что в магазине слаще.
— Да что ж ты за человек-то такой, — тихо сказала Галина.
— А теперь про Дашку. Тамар, ты приехала ко мне и сказала, что я пожалела ягод для беременной. Так вот: Дашка мне сама написала в июле. Перевела девятьсот рублей и попросила килограмм. Я отправила три и деньги вернула. Она не знает, что ты меня ею попрекала. Рассказать?
Тамара стала пунцовой.
— Ты нас судишь, что ли? На своём юбилее?
— Нет. Я объясняю, почему у меня теперь для всех одна цена. — Валентина закрыла тетрадку. — Девятьсот рублей килограмм. Только по девятьсот у меня уже нет. Весь урожай на два года вперёд по договору у кондитерской, с предоплатой. Договор в серванте, можете почитать, там всё написано. Так что ко мне больше можно не ездить. Ни за ягодой, ни мириться.
— Ну и сиди со своей голубикой, — сказал Пётр.
— Спасибо, — отозвался Сергей. — Дверь придержать?
Уехали не сразу. Ещё минут двадцать топтались в сенях, говорили про совесть, про то, что мать бы её на это посмотрела, про то, что теперь всё, отрезано.
Потом стало тихо. Валентина сидела перед столом, накрытым на четверых, и у неё дрожали руки — так дрожат после смены, когда всё уже кончилось и наконец можно.
В шесть приехали Лена с Тимофеем. Лена привезла торт из своей пекарни, с надписью кривым кремом «БАБУШКЕ 60». Тимофей — рулон новой сетки от птиц, потому что старую порвало ветром, а он копил с летних сборов и не сказал.
Валентина поставила чайник. Через двадцать минут кухня была полная: пришёл Витька с женой, Нюра принесла пирог, кто-то притащил гитару, которую никто не умел настраивать. Стол на четверых пришлось раздвигать.
А в октябре Валентина позвала Лену и положила перед ней бумагу.
— Что это?
— Договор. Тебе надо оформить самозанятость, я узнавала, это через приложение, десять минут. Нанимать я не могу, я сама на этом режиме. А договор между двумя самозанятыми — пожалуйста. Тридцать процентов от сезона твои.
Лена побледнела.
— Валентина Сергеевна, вы с ума сошли. Я не за это. Я вообще не…
— Знаю, что не за это. Потому и предлагаю.
— Не возьму.
— Возьмёшь, — сказала Валентина тем голосом, которым сорок лет говорила «руку разогните и на иглу не смотрите». — Или я тебя в поле больше не пущу. Ключ заберу.
Лена всё-таки заплакала. Валентина молча подвинула ей полотенце и пошла ставить чайник.
Артём позвонил в ноябре, впервые за полгода. Сказал, что до него дошли слухи, будто мать поссорилась со всей роднёй, и что надо бы как-то сгладить.
— Сынок. Ты у нас когда последний раз был?
Он помолчал.
— Позапрошлым летом.
— Приезжай в июле. Ягоду посмотришь. Только ведро с собой не бери.
А следующим летом, в конце июля, к калитке подошла Тамара. Пешком, от остановки, с эмалированным ведром в руке. Постояла у нового замка, потом позвала.
Валентина вышла из ряда, вытирая руки о фартук.
— Здравствуй, Тамар.
— Здравствуй. — Золовка помолчала, глядя куда-то в сторону сосен. — Мне бы килограмм. Дашка родила. Девочку.
— Поздравляю. Девятьсот рублей.
Тамара медленно достала кошелёк, отсчитала девятьсот и протянула. Валентина взяла деньги, ушла и вернулась с лотком.
— Тут больше килограмма.
— Весы врут, — сказала Валентина. — Внучке привет.
Тамара забрала лоток и пошла к остановке, а Валентина ещё постояла у калитки.
— Ба! — заорал из-под сетки Тимофей. — Дрозд внутри сидит, зараза!
— Иду, — сказала она и повернулась к рядам.
– Будешь ухаживать за моей матерью, в противном случае, можешь уходить насовсем! – отчеканил муж Полине