Кроссовки Сергей бросил у порога боком, как всегда, и прошёл на кухню в носках.
— Наташ, ты бы видела, что они с верандой сделали. Костя всё сам. Вагонка, лампочки по периметру, стол из слэба.
— Из чего?
— Из слэба. Спил такой, толстый, с корой по краям. Сидишь, а перед тобой — дерево.
— Понятно. Стол.
— Ничего тебе не понятно.
Наталья домывала кастрюлю и думала, что если он сейчас скажет про хлеб, она эту кастрюлю уронит. Он сказал про хлеб.
— И Ленка хлеб свой достаёт. На закваске. Она её три года держит, как ребёнка, кормит по расписанию. Корка хрустит — я такого в жизни не ел.
— В «Пятёрочке» бородинский тоже хрустит.
— Наташ.
— Что «Наташ»? Я тебе двадцать восемь лет что-то пеку, и ни разу ты не сказал, что корка хрустит.
— Так ты пирожки печёшь. Это другое.
— Конечно. Пирожки — низкий жанр.
Он полез в холодильник, постоял, подышал холодом, ничего не взял и закрыл.
— У них там на полке книги стоят. Нормальные книги. Ремарк, Довлатов, ещё какой-то, я не запомнил. А у нас что?
— А у нас Данилкины учебники по электрике и три коробки от обуви.
— Вот. И журналы твои с кроссвордами.
— Сергей Николаевич, кроссворды — для мозга. Врачи рекомендуют.
— Ты понимаешь, о чём я, — сказал он и ушёл в комнату.
Наталья домыла кастрюлю. Потом протёрла плиту. Потом сняла с подоконника стаканчики с рассадой и переставила на другой конец, где солнце подольше, хотя переставлять было незачем и она это знала.
Мещеряковых Сергей знал с завода. Костя оттуда давно ушёл, собрал бригаду, занялся отделкой, а Сергей так и остался слесарем-ремонтником на моторном, двадцать девять лет в одном цехе. Раньше они просто дружили: шашлыки, рыбалка, Новый год через раз. А года три назад у Кости с Леной жизнь как-то развернулась и поехала — дом в деревне под Гаврилов-Ямом отремонтировали, машину взяли, в Абхазию съездили, потом в Турцию. И Сергей начал рассказывать.
Он рассказывал не со зла. Он рассказывал с восхищением. От этого было хуже.
— Ты у них в «Одноклассниках» была? — спросил он через неделю, лёжа с телефоном. — Ленка выложила, как они на закате сидят.
— Была.
— И?
— Красиво.
— Ты хоть лайкни, человеку приятно.
— Серёж, я не буду лайкать закат. У меня своих закатов навалом, я в шесть с работы иду — вон он, в окошко.
Он хмыкнул и всё-таки поставил за двоих.
Потом был Артём.
— Артём им путёвку подарил на годовщину. Сам, из Москвы. Тридцать лет парню, а он родителям — путёвку.
— Молодец.
— А наш?
— А наш нам холодильник помог выбрать и три дня его тащил с четвёртого этажа один, потому что папа спину берёг.
— Ты не путай. Холодильник — это холодильник. А тут человек думает о родителях.
— Данила о нас думает.
— Данила телефоны чинит.
— И что?
— Ничего. Просто Артём в Москве, а Данила телефоны чинит.
Наталья тогда ничего не ответила, вышла в коридор и минуты две стояла и смотрела на вешалку. Потом позвонила сыну и спросила, ел ли он. Данила сказал, что ел и что мам, ты каждый раз спрашиваешь. Она сказала, что и будет спрашивать.
Дальше пошло по кругу. Балкон.
— Костя за одно лето баню срубил.
— У Кости бригада.
— У Кости руки.
— У тебя тоже руки. У тебя вон пятый год балкон в состоянии «ну на той неделе».
— Так я на работе выматываюсь.
— А Костя, значит, отдыхает.
— Костя на себя работает. Это другое.
Люба из ателье, когда Наталья ей это пересказывала, сидела с булавками во рту и потому мычала.
— Вынь булавки, я не понимаю.
Люба вынула.
— Я говорю: гони его к этой Ленке на постой. Пусть месяц поживёт. Через месяц приползёт.
— Да он не в этом смысле восхищается. Он в смысле — вот люди живут.
— Наташ, а мы не живём?
— Мы существуем в неудачной комплектации.
Люба засмеялась и уколола себе палец.
А осенью у Кости был юбилей, пятьдесят пять, и они, конечно, поехали.
Стол накрыли на веранде, той самой, со слэбом. Слэб Наталья потрогала. Слэб был красивый, ничего не скажешь. Народу собралось человек пятнадцать, все свои, все с завода или из бригады. Лена бегала с тарелками, смеялась, у неё волосы были уложены и платье новое, синее.
— Ну что, Костян, — поднял рюмку кто-то из бригады, — тебе пятьдесят пять, а выглядишь на сорок восемь.
— На сорок семь, — поправил Костя.
— На сорок семь. Здоровья, и чтоб всё как сейчас.
— Ну а чего, — сказал Костя. — Живём.
Артёма не было. Сергей заметил это первым и полез с вопросом сразу, как сели:
— А Тёмка чего? Не смог?
— Работа, — сказал Костя. — У них там проект. Он звонил утром.
— Ну, дело понятное.
Лена в этот момент разливала компот и плеснула мимо, на клеёнку. Вытерла быстро, как будто ничего.
Дальше ели, дальше пили, дальше пел телефон с колонкой, потому что Костя поставил «Любэ». А потом Раиса Фёдоровна, Костина тётка, старая уже, спросила через стол громко, как спрашивают глухие:
— Кость, а мама-то как? Валя-то?
И стало тихо.
Наталья потом много раз эту тишину вспоминала. Она была короткая, секунды две, но плотная — как когда телевизор выключат посреди фразы.
— В деревне мама, — сказал Костя. — Ей там хорошо. Воздух, огород, соседки. Мы её каждый месяц навещаем.
— Ой, правильно, — обрадовалась Раиса Фёдоровна. — Ей на воздухе-то лучше.
— Ну а я о чём.
И всё поехало дальше, и Костя тут же начал историю про то, как они в Турции чуть не опоздали на самолёт, и все смеялись, и Сергей смеялся громче всех.
Лена вышла на крыльцо.
Наталья пошла за солью, и как-то так вышло, что тоже оказалась на крыльце. Лена стояла и смотрела в темноту, где ничего не было, только чёрный сад.
— Холодно, — сказала Наталья. — Накинь чего-нибудь.
— Нормально.
— Лен, у тебя всё в порядке?
— В порядке.
— Просто ты сегодня какая-то…
— Наташ. — Лена повернулась, и лицо у неё было спокойное и вежливое, как у администратора, которым она и работала в стоматологии. — Всё хорошо. Иди, там сейчас торт понесут.
И улыбнулась.
Наталья пошла и съела кусок торта. Торт был вкусный, покупной, из кулинарии у рынка, хотя Сергей потом сказал, что домашний.
Уже в машине он вздохнул:
— Вот как надо. Тридцать три года вместе, а он ей на своём юбилее цветы подарил. Себе юбилей, а цветы — ей. Ты понимаешь такое?
— Понимаю.
— И тёщу… в смысле мать свою — забрали, ухаживают. Кто сейчас так делает? Никто. Все по домам престарелых пораспихали и живут.
— Угу.
— А ты бы свою мать взяла?
— Моей мамы восемь лет как нет, Серёж.
Он помолчал.
— Ну я в общем говорю.
Про пансионат Наталья узнала в конце марта, в среду, в четыре часа дня, стоя на коленях перед клиенткой с булавками в руках.
Клиентку звали Тамара Петровна, юбку от костюма надо было подогнать к свадьбе племянницы, и юбка была велика в поясе на два размера, потому что Тамара Петровна за зиму похудела.
— Нервы, — объяснила она. — У меня работа такая, что не растолстеешь.
— А вы кем?
— Поваром. В пансионате для пожилых, в Гаврилов-Яме. Знаете, за мостом, где раньше пионерлагерь был. Я-то сама здесь живу, езжу вахтой, неделя через неделю.
— Не знаю.
— Ну и хорошо, что не знаете, — сказала Тамара Петровна. — Туда лучше дороги не знать.
Наталья заколола вытачку и сказала что-то про то, что работа, наверное, тяжёлая. Тамара Петровна согласилась, что тяжёлая, но люди хорошие, бабушки в основном тихие, и понеслось — кто чего ест, кто чего не ест, кто из дому просится.
— А вы, — вдруг сказала она, — вы же ярославская? Мещеряковых не знаете случайно?
Наталья держала булавку и почему-то её не воткнула.
— Знаю.
— Ну вот. Так у нас их бабушка. Валентина Ивановна. Третий год.
— Как третий год?
— Ну как. С позапрошлой осени. Хорошая бабушка, тихая, никогда ничего не попросит.
— Тамара Петровна. — Наталья всё-таки воткнула булавку и выпрямилась. — Вы не путаете? Она в деревне живёт. У них там дом, они её к себе взяли.
Тамара Петровна посмотрела на неё сверху, с табуретки, на которую Наталья её поставила мерить длину.
— Милая моя. Я ей позавчера кисель носила.
Наталья села на пол. Прямо там, где стояла: сначала на колени, а потом на пол, потому что ноги как-то сложились.
— Вам плохо?
— Мне нормально. Я сейчас.
— Ой, — Тамара Петровна начала слезать. — Я, кажется, лишнего сказала. Я думала, вы знаете, вы же друзья.
— Друзья.
— Ну вот я и… Господи. Вы только не говорите, что от меня.
— Не скажу.
Тамара Петровна постояла, потом снова полезла на табуретку, потому что юбку всё равно надо было подогнать.
— Она письма пишет, — сказала она сверху. — Валентина Ивановна. То каждую неделю, то месяцами ничего. Сядет у окна и пишет.
— Кому?
— Сыну. Невестке. Внуку. Мне два раза давала на почту снести, я снесла. Ответа не было.
— А остальные?
— А остальные у неё в коробке лежат. Из-под зефира коробка. Она их складывает и складывает.
— Почему не отправляет?
— А куда, милая? Сын сказал, почта долго идёт, он сам будет забирать. Он приезжает.
— Часто?
Тамара Петровна пожала плечами, отчего юбка съехала, и пришлось перекалывать.
Домой Наталья шла пешком, три остановки. Днём капало с крыш, к вечеру подморозило, а она была в туфлях.
Сергей ел суп.
— Серёж.
— М.
— Ты когда последний раз Костину мать видел?
Он поднял голову.
— Валентину Ивановну? Ну… на пятидесятилетии его была. Или на пятьдесят два. Она пирог с капустой приносила.
— То есть года три назад.
— Ну примерно. А что?
— А ты не думал, почему её нигде нет?
— Как нигде нет. Она в деревне.
— В какой деревне, Серёжа? В их доме? В том, где веранда со слэбом и лампочки по периметру? Ты там был раз двадцать. Ты её там хоть раз видел?
Сергей отложил ложку.
— Наташ. Ты чего?
— Я ничего. Я спрашиваю.
— У неё свой дом там, в Ильинском, кажется. Костя рассказывал.
— А раньше рассказывал, что у них.
— Ну значит, я перепутал. Наташ, ну серьёзно? Тебе делать нечего — про чужую бабушку?
— Она не чужая. Она мать твоего друга.
— Вот именно. — Сергей придвинул тарелку обратно. — Мать моего друга. Который, между прочим, единственный из всех нас маму не бросил. У них всё прозрачно. Они команда. Костя на неё за тридцать лет ни разу голос не повысил, я с ним в бане сижу, я знаю.
— В бане знаешь.
— Знаю. Ты просто завидуешь.
Вот это она уже не проглотила.
— Чему, Серёжа? Слэбу?
— Тому, что у людей жизнь получилась. И тебе обидно. Я же вижу.
Наталья взяла его тарелку, хотя он не доел, и вылила суп обратно в кастрюлю.
— Я не доел.
— Разогреешь.
В субботу она поехала в Гаврилов-Ям. Сказала, что к Любе, что у Любы давление и надо посидеть. Автобус с автовокзала, час десять, окна запотевшие, за окнами серое поле и потом ещё серое поле. Она всю дорогу репетировала, что скажет на входе, и придумала: соседка, была тут по делам, зашла.
На входе ничего не спросили. Спросили только, есть ли бахилы.
Пансионат был бывший детский сад, двухэтажный, с крашеными батареями. Пахло варёной морковкой и хлоркой. В коридоре на диванчике сидели две старушки и смотрели телевизор, который висел слишком высоко, так что головы у них были задраны.
— Валентина Ивановна? Во второй, — сказала девочка-администратор. — Она не спит, она всегда у окна.
Валентина Ивановна оказалась маленькая, в вязаной кофте на пуговицах и в очках с перемотанной изолентой дужкой. Комната была на двоих, вторая кровать пустая, застеленная. На тумбочке — расчёска, фотография в рамке и коробка из-под зефира «Шармэль».
— Здравствуйте. Я Наташа. Мы с мужем… мы Костины знакомые. Сергей Кузнецов, с завода, помните?
— Серёжа? — Валентина Ивановна привстала. — Высокий такой? С усами?
— Он усы сбрил.
— Зря. Ему шли.
Она засуетилась, стала искать, куда посадить, нашла стул, сняла с него полотенце, потом спохватилась, что нечем угостить, и достала из тумбочки конфету.
— Кушайте, кушайте. Мне их носят, а мне нельзя, у меня диабет.
Конфета была одна.
— Валентина Ивановна, а вы тут давно?
— Да с осени. Костя привёз. Говорит: мам, ты полежи, подлечись, у тебя же ноги. А потом мы дом достроим и заберём.
— С какой осени?
Она задумалась и посчитала на пальцах, шевеля губами.
— Так это… с той. Или с той. Знаете, тут дни одинаковые, я и путаю.
— Третий год, — сказала Наталья.
— Ну не может быть три. Ну два, может.
Она замолчала и стала поправлять покрывало, хотя оно лежало ровно.
— Он занятой очень. У него бригада. Он с шести утра на объекте, а вечером ещё сметы. Ленка тоже — у неё работа с людьми, а это тяжело, люди же злые приходят, зубы болят.
— Они приезжают?
— Приезжают. На Пасху был. И летом приезжал, деньги привозил.
— А внук?
— Тёма зимой был. Из Москвы прямо. — Она вдруг заулыбалась. — Такой большой стал. Посидел, помолчал, потом вышел в коридор и долго не возвращался. Я думала, курить. А он зашёл, поцеловал и уехал. Красный весь был. Может, простыл.
Наталья смотрела на коробку из-под зефира и минут двадцать не спрашивала про неё. Потом спросила.
— Это письма? Можно?
— Да что там читать. — Валентина Ивановна застеснялась. — Я неграмотно пишу, у меня семь классов.
— Мне можно?
Она пожала плечами и подвинула коробку.
Писем было штук сорок, на тетрадных листах в клетку, сложенных вчетверо. Почерк крупный, дрожащий, буквы валились вправо.
«Костенька, я всё подписала, как ты просил, у нотариуса, соседка Зоя Петровна ездила со мной. Нотариус два раза спросил, точно ли я хочу просто так, без всяких условий. Я сказала: точно, сын же. Ты писал, что до осени. Осень уже третья».
«Леночка, ты не думай, я не в обиде. Я понимаю, что вам тяжело. Только скажи, когда за мной приедете, я соберусь быстро, у меня и вещей-то нет, одна сумка».
«Тёма, внучек, я тебе вязала носки, но нитки кончились, а купить не на что, тут пенсию всю берут за проживание. Я довяжу, когда будет».
«Костя, у меня опять спрашивают, кто у меня ответственный. Я говорю — сын. Ты приезжай, распишись, а то они меня спрашивают, а я не знаю, что говорить».
«Севодня был дождь. Больше писать нечего».
Наталья дочитала все сорок, при бабушке, и Валентина Ивановна всё это время сидела и смотрела на неё и один раз сказала: «Вы не судите, я под настроение писала».
Потом Наталья сложила их обратно.
— Валентина Ивановна. А квартира ваша? На Ленинградском?
— Так я ж её Косте отписала. Дарственную. Он говорит: мам, зачем тебе нотариусы после, давай сразу. Ну и правильно, кому ж ещё.
— Он её продал.
— Ну наверно, — сказала бабушка спокойно. — Он же в дом вкладывал. Дом-то большой.
— Сколько тут стоит месяц?
— Тридцать две тысячи. Пенсия у меня двадцать три восемьсот с копейками, вся сюда, а он доплачивает. Восемь тысяч с чем-то.
Она сказала это с гордостью.
Обратно Наталья ехала автобусом, который в шесть, и в автобусе было темно, и она сидела и считала: четыре двести за однушку в Брагине, минус ремонт, минус машина, минус Турция. И восемь тысяч в месяц.
Сергей смотрел хоккей.
— Ты чего так поздно? Как Люба?
— Люба хорошо. Я не у Любы была.
Она выложила на стол коробку из-под зефира.
— Что это?
— Письма Костиной матери. Она в частном пансионате в Гаврилов-Яме. Третий год. Квартиру она ему подарила, он её продал. Он ей доплачивает восемь тысяч.
Сергей засмеялся.
Она этого не ожидала — что он засмеётся. Он смеялся коротко, как будто кашлянул.
— Наташ. Ты сама себя слышишь?
— Слышу.
— Ты поехала за сорок километров… следить за чужой семьёй?
— Я поехала посмотреть на живого человека.
— Кто тебе вообще эту чушь наговорил?
— Не скажу.
— Ну прекрасно! — Он встал и выключил телевизор, что было плохим знаком, потому что шёл третий период. — Значит, тебе кто-то что-то шепнул, ты поехала, надавила на старую женщину, у которой в голове уже, извини, каша…
— У неё не каша.
— …и теперь ты мне человека, которого я тридцать лет знаю…
— Позвони ему.
— И позвоню.
Он позвонил при ней, на громкой, из принципа.
— Костян, привет. Слушай, вопрос дурацкий. Мама твоя где сейчас?
— В деревне. А что?
— Да так. Разговоры пошли.
Пауза была длинная. Потом Костя засмеялся точно так же, коротко.
— А, — сказал он. — Это тебе Наташка твоя доложила?
Сергей посмотрел на жену.
— Ну ты понял. Серёг, я тебе как мужик мужику: ей заняться нечем. Она полгода на Ленку косо смотрит, Ленка мне говорила. Женщины же как: у соседа корова сдохла — и уже праздник.
— Кость, ты по делу скажи.
— По делу? Мама в пансионате. Да. По медицинским показаниям. У неё ноги, у неё давление, ей нужен присмотр круглосуточный. Мы ей платим тридцать две тысячи в месяц, если тебе интересно. Каждый месяц. Ты своей матери столько платил?
— Моей матери нет.
— Ну вот. А я плачу. И езжу. И вообще, Серёг, придержал бы ты жену, а то она по бабкам ходит и сплетни собирает, а мне потом с этим жить в одном городе.
Сергей нажал отбой.
Он стоял и держал телефон, и Наталья смотрела на него и понимала, что сейчас будет то, что будет.
— Ты слышала? Тридцать две тысячи.
— Двадцать три восемьсот из них — её пенсия.
— Ты откуда знаешь?
— Она сама сказала. С гордостью.
— Наташа.
— Открой коробку, Серёжа.
— Не буду я открывать твою коробку.
— Открой.
Он открыл.
Читал стоя, у стола, одно за другим, и долго не садился, а потом снял очки и сел на табуретку, ту, что качается, и она под ним качнулась, и он не поправил.
Он дошёл до того, про носки и нитки.
— Тут ошибок… — сказал он зачем-то. — «Севодня». И с маленькой буквы после точки.
— Ага.
— Она у нас на кухне пирог резала. Помнишь? С капустой. И всё извинялась, что капусты мало.
— Помню.
Он положил письма обратно, все, ровно, закрыл коробку крышкой и придавил ладонью, как будто оттуда могло что-то вылезти. Потом ушёл в комнату и лёг, не раздеваясь.
Дальше было тихо примерно неделю. Он ходил на работу, приходил, ел, ложился. Телевизор не включал вообще.
Наталья за эту неделю успела сходить к юристу в консультацию на Свободе, отдала тысячу восемьсот за приём и услышала следующее: дарение оспорить практически нереально — женщина дееспособна, дарила добровольно, у нотариуса, три года прошло, и никакого условия «содержать и не выселять» в дарственной быть не могло, для этого заключают договор пожизненного содержания с иждивением, а его никто не заключал. А вот содержание с трудоспособного сына взыскать можно, статья восемьдесят седьмая Семейного кодекса, суд назначит ежемесячную сумму. Только иск подаёт сама мать. Или её представитель по доверенности.
— То есть она должна подать в суд на Костю, — сказала Наталья.
— Именно так, — сказал юрист. — Больше некому.
Наталья представила себе Валентину Ивановну, которая поправляет ровное покрывало и объясняет, какой Костя занятой, и вышла на улицу.
На пятый день приехал Данила с Катей, привёз мандарины и новый чайник, потому что старый тёк.
— Мам, — сказал он на кухне вполголоса. — Что с отцом? Он какой-то…
— Нормальный он.
— Он у меня спросил, помню ли я, как мы к бабушке в Тутаев ездили. Три раза за вечер спросил.
— А помнишь?
— Помню. Мы там в речке купались, и она мне блины с вареньем…
— Ну и хорошо, что помнишь.
В субботу Сергей встал в шесть.
— Ты куда?
— Съезжу.
— Куда?
— Туда.
— Я с тобой.
— Нет. Я сам.
Он вернулся в начале девятого. Разулся, аккуратно поставил ботинки, что вообще было на него не похоже, и сел на табуретку в прихожей, не снимая куртки.
— Она меня узнала, — сказал он. — Сразу. Говорит: Серёжа, ты усы сбрил.
Наталья стояла и не подходила.
— Я ей конфет купил и пастилы. А ей нельзя, у неё диабет второго типа, мне медсестра потом сказала. Я как дурак с пакетом.
— Ей внимание нужно, а не пастила.
— Она про Костю два часа рассказывала. Какой он занятой. Что он в детстве в авиамодельный кружок ходил. Что у него бригада и он всех кормит. Она его защищала, Наташ. От меня. Я ни слова не сказал, а она защищала.
Он всё-таки снял куртку и повесил.
— А потом спросила, не от него ли я. Не он ли меня прислал. — Он замолчал, стоя лицом к вешалке. — Я ей соврал.
— Что сказал?
— Что он привет передавал. Она заплакала. От радости.
Наталья налила чаю, ему и себе, и они долго сидели.
— Я тебе три года эту семью в пример ставил, — сказал Сергей.
— Ставил.
— Я тебе про хлеб этот… про закваску. Я тебе говорил, что у них всё прозрачно.
— Говорил.
— Я тебе сказал, что ты завидуешь.
— Сказал.
Он ждал, что она добьёт. Она видела, что он ждёт. У неё было заготовлено штук пять фраз, хороших, отточенных, она их составляла всю неделю, когда мыла посуду.
— Пей, остынет, — сказала она.
Он выпил.
— Прости меня.
— Пей.
Про то, что делать дальше, говорили до двух ночи.
— Забрать, — сказал Сергей.
— Кому забрать? Мы ей никто. У неё сын есть.
— Ну и что, что сын. Она же не в тюрьме и под опекой не стоит. Договор Костя подписывал, потому что он плательщик, а услуги оказывают ей. Написала заявление — и всё, тридцать дней уведомление, я в договоре смотрел, мне девочка на посту показывала.
— А куда она поедет, Серёж? К нам в двушку, где Данилкина комната как музей стоит?
— На дачу. До холодов там печка и всё есть. А к зиме придумаем.
— А Костя?
— А Костя пусть в суд идёт.
Ездили вдвоём, уже в мае. Валентина Ивановна собиралась четыре минуты — у неё правда была одна сумка. Заявление подписала своей рукой, медленно, придерживая лист. Спросила только, надо ли предупредить Костю, и Сергей сказал, что предупредит сам.
Он и предупредил, по телефону, из машины, при бабушке. Разговора не получилось: Костя сначала кричал, потом сказал «я на вас в суд подам», потом сказал «мать, ты вообще понимаешь, что ты делаешь?» — и Валентина Ивановна взяла трубку.
— Костенька, ты не переживай. Я на лето только. Ты когда дом достроишь, ты позвони.
И отдала телефон обратно.
Через неделю на дачу приехал участковый — Костя написал заявление, что мать вывезли неизвестно куда. Молодой, в кроссовках, извинялся. Посидел на крыльце, поговорил с Валентиной Ивановной минут пятнадцать, записал с её слов объяснение: проживает добровольно, никто не удерживает, претензий не имеет. Она подписала, потом спросила, женат ли он, и предложила чаю. Он выпил.
— И что теперь? — спросил Сергей у калитки.
— А ничего, — сказал участковый. — Она взрослый дееспособный человек. Живёт где хочет.
На даче Валентина Ивановна первым делом вышла в огород, осмотрела грядки и вынесла Наталье приговор:
— Землю ты запустила, Наташа. Тут же глина сплошная. Тут песку надо и золы.
— Валентина Ивановна, у меня работа.
— У всех работа.
К августу у Натальи впервые за десять лет были нормальные помидоры, и Валентина Ивановна ходила по участку в её старой панаме и командовала, а Сергей чинил крыльцо, которое пятый год было в состоянии «ну на той неделе».
Лена позвонила в конце июля. Наталья не взяла. Позвонила ещё раз через день. Наталья опять не взяла, а потом полчаса ходила и злилась на себя, и на Лену, и на телефон.
— Возьми уже, — сказал Сергей. — Что она тебе сделает.
— Не знаю, что она мне скажет.
— А ты послушай.
— Мне не надо слушать. Мне надо, чтоб она три года назад что-нибудь сказала.
В тот вечер, в августе, они сидели на крыльце и разбирали смородину в тазу. Валентина Ивановна перебирала быстро, как машинка. У Натальи так не получалось.
Телефон завибрировал на перилах и пополз. На экране высветилось: «Лена Мещерякова».
— Это кто? — спросила Валентина Ивановна, не поднимая головы.
Наталья смотрела на экран, пока он не погас.
— Никто. Реклама.
Бабушка кинула в таз последнюю веточку и вытерла руки о фартук.
— А Леночка не звонила?
Сергей поднял голову.
— Звонила, — сказала Наталья. — Вчера. Про вас спрашивала, как вы тут.
— Ой. — Валентина Ивановна вся подобралась и заулыбалась. — Ну вот видишь. Я ж говорю, они занятые просто. Ты ей скажи, что у меня всё хорошо. Что я тут даже поправилась.
— Скажу.
Телефон зазвонил снова.
— Не возьмёшь? — спросил Сергей.
— Потом.
Наталья перевернула телефон экраном вниз и пошла в дом ставить чайник.
Я не верю ни единому твоему слову