Кисель в графине загустел. За окном стояла та екатеринбургская жара, когда асфальт на Малышева пузырится, а в подъезде красят перила чем-то, чем красят днища кораблей, и запах доходит до пятого этажа.
Сорок дней по тёте Вале собрались у матери на Уралмаше. Народу — человек двенадцать. Помянули, поговорили, вспомнили, как Валентина Петровна в девяносто восьмом отстояла свою премию у всего отдела. Перешли к чаю.
И тогда Тамара Ивановна поставила чашку, обвела стол взглядом и сказала громко, чтобы слышали в углу:
— Ну вот и хорошо, что квартира в семье осталась. Славик как раз туда и переедет. Ему негде.
Стало тихо. Не совсем — Зоя Николаевна из сорок восьмой продолжала мешать чай, и ложка стучала неприлично отчётливо.
У Марины горячо стало под подбородком.
— Мама. Мы это не обсуждали.
— А чего обсуждать? Он твой брат. Ты обязана его пустить. Ему в тридцать четыре где жить? Со мной в одной комнате? Он мужчина взрослый, ему угол нужен.
— У него есть угол. У тебя. Он у тебя прописан.
— Прописан у меня, а жить-то надо по-человечески!
Славик сидел напротив, в футболке с английской надписью, и смотрел в тарелку с таким лицом, будто его тут вообще нет.
— Слав, — сказала Марина. — Ты сам что скажешь?
— А чё, — Славик пожал плечом. — Мать говорит, там всё равно пустует.
— Там ремонт. Я её сдавать буду.
— Чужим сдавать, а брату родному нет? — Тамара Ивановна повернулась к тёте Люсе, как прокурор к присяжным. — Люся, ты слышишь? Чужим — можно. Своему — нельзя.
Тётя Люся тоскливо посмотрела в кисель.
— Тома, ну не при всех же…
— А что не при всех? Я стыдное говорю? Я про родную кровь говорю!
Вот тут Марина и поняла главное — так ясно, будто ей на ухо сказали. Это не просьба. Это оглашение. И оглашается специально здесь, за столом с киселём и Зоей Николаевной, чтобы отказ прозвучал вслух и при свидетелях. Чтобы потом двенадцать человек по всему Уралмашу разнесли: Маринка-то, а? Тётину квартиру получила и брата на улицу.
Квартира появилась месяц назад, и Марина, когда увидела завещание у нотариуса, села. Не от радости — от тяжести.
Тётя Валя была старшая сестра отца. Отца Марина помнила плохо: ушёл, когда ей было семь, а Славику три, и потом появлялся раз в год с шоколадкой и обидой на весь мир. А тётя Валя раз в год не появлялась. Тётя Валя тридцать лет отработала на «Уралмаше» в отделе технической документации, ходила прямо, будто ей в спину вставили арматуру, и говорила про Маринину мать одно и то же: «Твоя мама, деточка, человек с одним ребёнком. Просто их у неё двое».
Марина к ней ездила. Не по расписанию — то шторы перевесить, то записать в поликлинику через интернет, то посидеть в последний год, когда тётя уже не вставала, и слушать про начальника цеха Гурьянова, который в шестьдесят восьмом носил ей чертежи и всё время путал копирку.
Славик был у тёти дважды. Один раз занял пять тысяч, второй — три.
Однушка на Сортировке, пятый этаж, панель, ремонт восемьдесят девятого года, ковёр на стене, линолеум в квадратиках. Расклад Марина посчитала в тот же вечер на обратной стороне квитанции — привычка, семнадцатый год в бухгалтерии. Обои, ламинат, сантехника, кухня с «Авито» — двести пятьдесят вложить, сдавать за двадцать пять. Потребкредит: брекеты Кирюхе сто двадцать тысяч, потому что у ребёнка передние росли, как забор у пьяного соседа, плюс репетитор по физике, потому что мальчик собрался в УрФУ на теплоэнергетику, а физику в школе им вела учительница информатики.
— Закроем кредит за год, — сказала она мужу, показывая квитанцию. — И начнём откладывать на его учёбу.
Андрей посмотрел на цифры, потом на неё.
— Ты уже придумала, как объяснишь это своей матери?
— А при чём тут мать?
Андрей промолчал. Он вообще был человек не многословный: наладчик на пищевом производстве, дома мог два часа возиться с сифоном, и Марина за семнадцать лет привыкла — если он молчит вот с таким лицом, значит, оказался прав ещё до того, как высказался.
Ремонт начали в июне. Марина брала отпуск частями, по три дня, отдирала обои, выносила ковёр, ругалась с бригадой, которая была ей знакома по работе и потому халтурила по-родственному. Ключ отдала матери — мать сама предложила:
— Дай мне ключ, я мастерам открывать буду, ты же на работе. Хоть присмотрю, а то они тебе смесители подменят.
Это было разумно. Это было даже трогательно. Мать приезжала, сидела на табуретке, кормила рабочих пирожками и рассказывала им про Гурьянова, которого сама никогда не видела.
С поминок домой шли пешком до Машиностроителей, потому что в автобусе было как в бане.
— Красиво она это сделала, — сказал Андрей. — Прямо мастерски.
— Не начинай.
— Марин, я тебе сразу скажу свою позицию, чтобы ты не гадала. Я против. Не потому, что мне Славку жалко или не жалко. А потому что он войдёт и не выйдет. И через год ты будешь плакать на кухне, а я буду думать, куда мне девать своё мнение.
— Он мой брат.
— Он твой брат, — согласился Андрей. — А Кирюха мой сын, ему в следующем году ЕГЭ.
Марина промолчала. Ощущение было, как будто её тянут за руки в две стороны, и обе руки — её собственные.
Она позвонила матери во вторник. Специально во вторник, чтобы улеглось. И даже написала себе пункты на листочке, как перед совещанием у директора.
— Мама, давай спокойно. Я не сказала «нет».
— Ну слава Богу! Я так и знала, что ты отойдёшь.
— Я сказала: обсудим условия. Первое. На какой срок он въезжает?
Пауза.
— В каком смысле — на какой срок?
— В прямом. До сентября? До Нового года? На год?
— Марина, ты что, брата на срок пускаешь? Как в гостиницу?
— Я хочу понимать. У меня кредит, я его планировала закрыть с аренды.
— А-а. Вот оно что. Деньги. — Голос матери стал тонким и звенящим, как ложка в стакане. — У тебя брат родной без крыши, а ты копейки считаешь.
— Второе. Коммуналка. Он будет платить квартплату и свет? Там четыре двести выходит, зимой пять.
И тогда мать сказала ту фразу. Марина её потом во сне слышала, честное слово:
— Родных на счётчик не ставят.
— Мама, счётчик там как раз стоит. Двухтарифный, тётя Валя поставила.
— Не остри! Я тебе про святое, а ты остришь! — И дальше, без перехода, на одном дыхании: — Я в тебя сколько сил вложила? Я двоих одна тянула, в две смены на фабрике стояла, я тебе на выпускной платье шила из своего, у меня руки до сих пор от того шитья! Я тебе в институт последнее отдавала!
Марина сжала листочек в кулаке. Про институт было неправда: она поступила на бюджет и все пять лет торговала канцелярией в ларьке, а потом сидела помощником бухгалтера. Про платье была правда. Одно платье, двадцать лет назад, и проценты по нему капали исправно, как по вкладу в надёжном банке.
— Мама, ты меня вырастила, и я тебе благодарна. Но при чём тут тётина квартира?
— При том! Тебе тётка её отписала — а почему тётка, ты не думала? Потому что ты вокруг неё вертелась! Наследство выхаживала!
Марина подышала. Посмотрела в окно, где над Уралмашем стояло грязно-жёлтое небо и сохло чужое полотенце.
— Я тебе позвоню.
И положила трубку.
В конце июля они уехали в Витязево. На неделю, втроём, по путёвке от Андреевой работы с частичной компенсацией — Марина эту поездку полгода выторговывала у собственного калькулятора и всё-таки выторговала, потому что Кирюха моря не видел с семи лет. Ключ у матери остался: ремонт был не закончен, надо было приклеить плинтус и повесить карниз, мастер обещал зайти в среду.
Вернулись загорелые, с ракушками и с песком в сумке, который потом месяц вылезал из всех углов. В воскресенье Марина поехала на Сортировку — принять работу, замерить окно под шторы, сфотографировать квартиру для объявления.
Открыла дверь и первым делом почувствовала запах. Собачий, ни с чем не спутаешь. И жареное что-то.
В коридоре стояли кроссовки сорок пятого размера. На гвозде висела Славикова куртка. На новеньком ламинате, который Марина выбирала три вечера и брала по акции в строительном гипермаркете, лежал на боку рыжий здоровый пёс — то ли стафф, то ли просто дворянин с амбициями — и смотрел на неё без всякого интереса.
А на окне не было тюля. Того самого, который Марина повесила ещё до ремонта, чтобы закрыться от солнца. Карниз висел пустой. Тюль обнаружился на балконе, в тазу, скомканный вместе с половой тряпкой.
— О, привет, — сказал Славик, выходя из кухни с бутербродом. — Ты чё, уже? Я думал, вы до среды.
Марина стояла в прихожей и молчала. Она вообще была человек громкий, на работе могла и прорабу вставить, и в налоговой поспорить. А тут молчала, потому что внутри было пусто и звонко.
— Ты как сюда попал?
— Мать открыла. Сказала, вы договорились.
— Мы не договорились.
— Ну ты с ней разбирайся. Я чё, я вещи привёз. Слушай, тут кран на кухне капает, скажи своим, чтоб переделали. И собака у меня, я на месяц взял у друга, он в рейсе. Смирная вообще.
— Она на моём ламинате.
— Так пол же. Не на диване.
Дивана в квартире не было. Славик спал на матрасе, который приволок откуда-то, и матрас этот стоял в комнате как памятник поиску себя.
Марина вышла на площадку и позвонила матери.
— Мама, зачем ты это сделала?
— А что я сделала? — бодро сказала Тамара Ивановна. — Я решила вопрос, пока ты по морям каталась. Ты бы ещё год думала.
— Ты открыла мою квартиру моим ключом и вселила туда человека без моего согласия.
— Не человека, а брата!
— Мама. Ты понимаешь, что это чужая собственность?
— Чужая?! — Мать задохнулась. — Славка тебе чужой? Я тебе чужая? Вот оно, значит, как! Вот ты и сказала главное слово!
И понеслось. Про две смены, про платье, про то, что ночей не спала, про то, что «дети сейчас все такие: вырастишь — и в дом не пустят», и про то, что «Валька тебя нарочно науськивала, она меня всю жизнь ненавидела».
Марина слушала минуты три. Потом сказала:
— Хорошо, мама. Я тебя услышала.
Дальше было то, чего ни мать, ни Славик от неё не ждали, потому что Марина двадцать лет была та девочка, которая уступает.
Она поехала домой, села на кухню и позвонила Ларисе — юристу из соседнего отдела, которая вела у них договоры подряда.
— Лариса, извини за воскресенье. Быстро. Квартира моя личная, по наследству, никто не прописан. В неё вселился человек без моего согласия, без договора, без регистрации. Полиция поможет?
— Полиция приедет, посмотрит и скажет: спор гражданско-правовой, идите в суд. В такое они не лезут, состава нет. Хочешь по суду — иск об устранении препятствий в пользовании и выселении, три-четыре месяца минимум, госпошлина, нервы, и он всё это время живёт.
— А если я просто замок поменяю?
Лариса помолчала, было слышно, как она пьёт чай.
— Вот это как раз интересный момент. Он там не зарегистрирован, договора с тобой нет, права пользования не возникло вообще ни на каком основании. Ты собственник, статья двести девятая: владение, пользование, распоряжение. Ты никого не выселяешь — ты прекращаешь чужое самовольное пользование своим имуществом. Только два условия. Первое: вещи не выбрасывай, вещи чужие, за них ответишь. Опиши, сложи, передай под роспись или хотя бы при свидетеле. Второе: письменно им обоим — пользоваться квартирой запрещаю, доступа нет. Заказным с описью. Чтобы потом никто не рассказывал в суде, что ты его тайком выставила без предупреждения.
— И всё?
— И всё, Марина. Ты не преступник. Ты хозяин. Это у нас почему-то в голове наоборот записано.
Марина положила телефон и посмотрела на мужа.
— Ты со мной?
— Я с тобой семнадцать лет, — сказал Андрей. — Личинку сам поставлю, у меня в гараже хорошая лежит, с перекодировкой.
В понедельник Марина взяла отгул. Славик уехал на шабашку в семь — она в шесть позвонила ему сонным голосом, спросила, дома ли он, и он бодро отрапортовал, что на объекте до вечера.
Приехали в девять. Позвали Зинаиду Фёдоровну из сорок второй, соседку, которая тётю Валю знала сорок лет.
— Зинаида Фёдоровна, побудьте свидетелем, пожалуйста. Я вещи брата собираю, чтобы потом не сказали, что я что-то присвоила.
— Ох, Мариночка, — сказала Зинаида Фёдоровна и села на табуретку в коридоре с видом человека, который сейчас увидит кино.
Собирали час. Андрей поменял личинку за двадцать минут. Вещей вышло на три сумки и два пакета: одежда, кроссовки, зарядки, колонка, ноутбук в чехле, матрас, две кастрюли, собачья лежанка. Марина всё переписала на лист А4 в двух экземплярах, аккуратным бухгалтерским почерком, с нумерацией. Зинаида Фёдоровна подписала. Собаку Марина сама отвезла на Уралмаш и сдала матери на площадку вместе с сумками и кастрюлями.
Мать открыла дверь и увидела эту композицию.
— Это что?
— Это Славины вещи. Вот список, вот второй экземпляр, подпишите, что получили.
— Я ничего подписывать не буду!
— Хорошо. Тогда оставлю здесь и сфотографирую. — И сфотографировала.
— Ты! — Тамара Ивановна вышла на площадку в халате, и голос пошёл вверх, на весь подъезд. — Ты брата на улицу выкинула! Люди! Соседи! Дочь родная брата на улицу выкинула!
За дверью напротив кто-то очень заинтересованно замолчал.
— Мама, он не на улице. Он у тебя, где прописан. Замок в тётиной квартире я поменяла, ключей у вас больше нет. И вот, — Марина достала два конверта. — Уведомление тебе и Славе. Что пользоваться квартирой я запрещаю и что при попытке проникновения обращусь в полицию и в суд. Заказные я утром отправила, это копии — чтобы ты знала заранее и не тратилась на слесаря.
Фразу про слесаря она придумала в машине и очень ею гордилась.
Мать конверт не взяла. Мать сказала тихо, отчего стало гораздо хуже, чем от крика:
— Ты об этом ещё пожалеешь.
Дальше был бойкот. Ровно год и два месяца, если по календарю.
Мать не звонила. С днём рождения Марину не поздравила, а Кирюху поздравила через тётю Люсю, передав пятьсот рублей и слова: «Скажи, что бабушка его любит, хоть мать у него и такая». Тётя Люся передала и деньги, и слова, потому что была человек честный, но не смелый.
Славик один раз написал: «ты вообще норм? родная сестра». Марина ответила: «Слав, я нормально. Захочешь — приезжай, чаю попьём». Он не приехал.
По Уралмашу пошла версия, которую Марина услышала от двоюродной сестры Ирины на дне рождения дяди Гены: «Маринка тётке в уши надула, квартиру выманила и брата на мороз».
— В июле, — уточнила Марина. — На мороз в июле.
— Ну, это уже детали, — вздохнула Ирина. — Ты не переживай, мы-то понимаем. Просто тёте Томе не возражают, ты же знаешь. Ей проще, когда все виноватые.
А в октябре позвонила мать. Первый раз за три месяца, голосом ровным и официальным:
— Я к юристу ходила. Ты знаешь, что дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей? Я подам на алименты. Двадцать пять процентов с твоей зарплаты.
— Кто тебе сказал про двадцать пять процентов?
— Юрист. Знакомая одна.
— Мама, я специально спрашивала у нашего юриста, ещё в августе. — Марина села на стул и говорила спокойно, устало. — Восемьдесят седьмая статья Семейного кодекса. С детей взыскивают в твёрдой сумме, а не в процентах, и только если родитель нетрудоспособный и нуждающийся: суд смотрит пенсию, имущество, расходы на лекарства. У тебя пенсия, своя двушка и поездка в санаторий в мае, тётя Люся рассказывала. А главное — пятый пункт. Суд может освободить детей от содержания, если установит, что родитель сам уклонялся от своих обязанностей. Ты мне с семнадцати лет не дала ни рубля: ни в институт, ни на свадьбу, ни когда я в декрете сидела.
— Я тебя вырастила!
— Да. И на этом ты живёшь двадцать лет. — Марина сама не ожидала, что скажет это вслух. — Мама. Если ты заболеешь, я приду. Лекарства, врачи, сиделка, если понадобится, — всё это будет. Я тебя не брошу, ты меня не такой воспитала. А квартиру я тебе на прокорм Славику не отдам. Это разные вещи, и я их больше путать не собираюсь.
Мать положила трубку. Иск, разумеется, никуда не подала.
А в феврале Марина узнала — опять через тётю Люсю, у них там был свой телеграф, — что Тамара Ивановна оформила дарение. Свою двушку на Уралмаше, где прожила тридцать шесть лет, она подарила Славику.
— Тома говорит: он со мной живёт, он меня и досмотрит, — сообщила тётя Люся. — А ты, говорит, только замки менять умеешь.
Марина стояла на балконе, смотрела, как во дворе мужик откапывает «Ларгус», и ей стало не обидно, а холодно.
— Тётя Люся. А в договоре право проживания за ней прописали? Отдельным пунктом?
— Чего? Мариночка, я откуда знаю. Она говорит — у нотариуса всё как надо. Ходит довольная: теперь у Славика собственность, теперь он человек, может, женится.
Вечером Марина сказала мужу только одно:
— Мать двушку Славику подарила. Дарственную.
Андрей отложил телефон.
— Ну. Значит, скоро приедут.
— Не говори так.
— Я не злорадствую. Я тебе говорю, что вижу. Я твоего Славку тоже не первый год знаю.
Прошло чуть больше года.
Май, тепло, Кирюха сдал первый ЕГЭ и пришёл домой с лицом человека, вернувшегося с фронта. Марина как раз закрыла тот самый кредит, досрочно, на четыре месяца раньше: однушку сняла семейная пара с Уктуса, платили пятнадцатого, развели на балконе цветы. Марина заезжала к ним раз в квартал, пила чай, слушала про их кота и уходила с чувством, что тётя Валя где-то там одобрительно поправляет спину.
И в мае позвонила мать.
Марина посмотрела на экран, где горело «Мама», и минуту не брала.
— Марина. — Голос был не тот. Совсем не тот. — Марина, ты можешь приехать?
Она приехала.
Двушка была та же: сервант, ковёр, фикус, фотография молодого отца в рамке, который так и остался молодым. Только в комнате стояли коробки. Не как при переезде, а как когда человек не знает, что делать, и на всякий случай складывает вещи.
Мать сидела на диване. Ей было шестьдесят четыре, и вдруг стало видно, что шестьдесят четыре.
— Он продал, — сказала она.
— Что продал?
— Квартиру. Эту. — Мать посмотрела на стены, как будто впервые их видела. — В марте. Я не знала. Он в Тюмень уехал, у него там девушка, они кафе открывают. Я думала, он документы для банка собирает. А ему моя подпись и не нужна была, Марина. Он же собственник. Он просто продал.
Марина стояла в дверях с сумкой на плече.
— А ты?
— А новый хозяин приходил. Молодой, вежливый. Выписку показал. Говорит: Тамара Ивановна, я к вам с уважением, но в договоре дарения право вашего проживания не указано ни строчкой, и в семью его я вас не принимал. Говорит, есть статья, двести девяносто вторая: переход права собственности прекращает право пользования у тех, кто жил с прежним хозяином. Месяц дал по-хорошему, а потом, говорит, суд, и суд будет на его стороне, потому что я тут никто. — Мать заплакала, некрасиво, вытирая лицо ладонью. — Марина, я тут тридцать шесть лет. Я тут Славку рожала. Я тут…
Марина села рядом. Не обняла. Просто села.
— Славе звонила?
— Звонила. Он говорит: мама, не драматизируй, снимешь однушку, пенсия у тебя есть. Говорит, вернёт потом, когда кафе пойдёт.
— Понятно.
— Я не понимаю, как так вышло! Я же ему всё! Я же для него!
И тут Марина услышала в собственной голове, очень тихо и очень отчётливо, материн голос из того июля: родных на счётчик не ставят. Она даже головой мотнула. Двадцать лет мать объясняла дочери, что своим — без сроков, без бумаг, без условий, потому что кровь. Схема отработала. Просто отработала не на дочери.
Вслух Марина ничего этого не сказала. Год назад бы сказала, и с удовольствием. А сейчас смотрела на мать в старом халате среди коробок, и того злого удовольствия, которого она от себя ожидала, не было. Была усталость. И жалость, от которой хотелось выйти на лестницу и постоять.
— Мама. Слушай внимательно, я один раз скажу. У меня есть тётина однушка. Там живут люди, у них договор до сентября. В сентябре я их предупрежу, они хорошие, найдут другое. И ты туда переедешь.
Мать подняла глаза.
— Насовсем?
— Нет. По договору. Мы с тобой подпишем безвозмездное пользование, я уже с Ларисой всё проговорила. Срок — три года, с продлением. Коммуналку платишь ты, там четыре с половиной сейчас, если не подъёмно — я доплачиваю. И в договоре будет написано: ты имеешь право там жить, и досрочно я тебя выставить не могу, только по основаниям, которые в кодексе перечислены, а их там ровно четыре, и все не про тебя.
— Договор… — Мать смотрела недоверчиво. — С матерью — договор? Марина, я же тебе…
— Мама. Договор — это не про недоверие. Договор — это чтобы тебя никто и никогда не выгнал.
— А если ты её продашь? Или, не дай Бог, с тобой что…
— Вот это самое интересное, — сказала Марина. — Семисотая статья Гражданского кодекса. Смена собственника договор ссуды не отменяет: новый хозяин просто становится на моё место и обязан тебя дожить до конца срока. И наследники тоже. Ту бумажку, которую тебе не написали в дарственной, я тебе напишу. И заверим у нотариуса. Один экземпляр будет у тебя, в серванте, вот здесь, рядом с папиной фотографией.
Мать долго молчала. Потом кивнула — коротко, как кивают, когда сказать нечего.
В сентябре переехали. Андрей с Кирюхой таскали коробки, Кирюха ныл, что бабуля, ну зачем вам восемь кастрюль, бабуля отвечала, что кастрюли — это святое. Сервант ставили три раза, потому что мать всё говорила «левее, левее», а левее была стена.
Договор подписали в октябре, у нотариуса на Билимбаевской. Мать читала долго, шевелила губами.
— А вот тут, где «три года»…
— Продлим. И через шесть продлим. Просто каждый раз будет бумага.
— Ну ладно, — сказала Тамара Ивановна и подписала. И, глядя в сторону, добавила: — Валька-то, значит, не зря…
И не закончила.
Славик написал из Тюмени в январе: «привет. слышал ты мать пристроила. молодец. слушай не займёшь тыщ сорок до весны, тут тема есть».
Марина смотрела на это сообщение минуты две. Потом набрала: «Слав, приезжай в гости. Чаю попьём».
Он не приехал.
А в конце января она заехала на Сортировку без предупреждения. Мать открыла в фартуке, из кухни пахло пирожками.
— Ой, а я как раз… С капустой будешь?
— Буду.
Тесто было, как всегда, чуть недосолённое. На окне висел тот самый тюль — отстиранный, отглаженный. Сидели, говорили про соседку с пятого, про цены на творог, про то, что конкурс на теплоэнергетику большой, а Кирюха упёрся и слушать ничего не хочет.
Про Славика не говорили. Про тот июль тоже.
— Ты сметанки-то возьми, — сказала мать. — Я две взяла, куда мне две.
Свекры обвели вокруг пальца