Мать разложила на клеёнке две фотографии – между салатником и хлебницей.
– Вот, полюбуйтесь, – сказала она. – Это Даня с Егоркой на линейке. А это ваш.
Настины мальчишки стояли у школьного крыльца белобрысые, как два одуванчика. Лёва на вчерашнем снимке щурился из-под чёрной чёлки, кудри лезли во все стороны.
– И что? – спросил я.
– А то, Вадик, что у нас в роду таких не было. Не наша это порода.
Лиза перестала резать медовик. Нож так и остался торчать в коржах.
Лёва сидел рядом с бабушкой, болтал ногами и тянулся через стол – посмотреть на себя. Он не понимал, что разговор про него.
– Он в меня, – сказал я. – Я тоже чёрный.
– Ты в деда Колю. – Мать даже не повернулась. – В Витиного отца. Сто раз говорила: смоляной был, как цыган, и нос с горбинкой.
– А деда Колю кто-нибудь видел? – спросила Лиза. – Хоть на карточке?
– Сгорели карточки. В бараке под Котласом. – Мать поджала губы. – Ты, Лиза, не умничай. Фельдшерица – вот и лечи своих бабок, а в нашу кровь не лезь.
– Я в вашей семье двенадцать лет, Галина Аркадьевна.
– В нашей семье, – мать постучала пальцем по клеёнке, – у всех кровь первая. У меня первая, у Вити покойного первая была, у Насти, у её мальчишек. Одна кровь, понимаешь? А у этого – третья.
– Откуда вы знаете? – Лиза положила нож.
– Видела. В выписке из роддома. Вы летом папку с документами у меня бросили, когда он тут жил.
– Вы рылись в наших бумагах?
– Я смотрела, кого внуком зову. – Мать наконец повернулась ко мне. – Сделайте анализ, Вадик. На отцовство. Иначе я спокойно жить не буду.
Лёва дотянулся до своей фотографии. Мать отвела его руку, взяла чашку с чаем и поставила её прямо на снимок. На Лёвино лицо.
Я встал, снял чашку и вытер мокрый круг рукавом рубашки.
– Лёва, обувайся.
– Сядь, – сказала мать. – Торт ещё не ели.
– Торт мы заберём. – Я накрыл медовик крышкой и поднял блюдо. – Его Лиза вчера до часу ночи пекла. Чужая семья – чужой торт. Вам в роду такого не надо.
Лиза уже держала Лёвину куртку. Лёва переводил глаза с меня на бабушку и молчал.
– Жена научила! – крикнула мать нам в спину. – Раньше ты мать посреди обеда не бросал!
Дверь я закрыл тихо. Медовик Лиза держала на коленях всю дорогу до дома и ни разу на меня не посмотрела.
Настя позвонила в половине двенадцатого, когда Лёва давно спал.
– Мама с давлением лежит, – сказала она без всякого «привет». – Скорую хотела вызывать. Ты доволен?
– Она чашку Лёве на лицо поставила, Насть.
– На фотографию, Вадик! На фотографию. – Сестра шумно выдохнула в трубку. – Мать не выбирают. Какая есть, такая есть. В четверг заеду, поговорить надо. Про юбилей.
В четверг Настя приехала прямо с работы, в дутом жилете поверх офисной блузки, и с порога открыла заметки в телефоне.
– Одиннадцатое октября, суббота, – сказала она. – Кафе на Первомайской, где Серёжа свои сорок отмечал. Нас восемь: мама, мы вчетвером, вы втроём. Меню я уже согласовала. Сорок восемь тысяч.
Лиза выглянула из кухни с полотенцем в руках.
– Сорок восемь тысяч? За ужин на восьмерых?
– Лиз, это нормальное кафе, а не столовая. – Настя даже глаз от телефона не подняла. – Маме семьдесят исполняется один раз.
– Пополам? – спросил я.
Сестра посмотрела на меня так, будто я при гостях почесался.
– Вадик, у нас ипотека. Ты знаешь. У Дани брекеты. Я торт закажу и шарики. – Она помолчала. – И вообще, после воскресенья ты бы лучше помалкивал. Мать не выбирают. Она тебя растила, ночей не спала, а ты с тортом под мышкой.
Я перевёл ей всё – прямо при ней, пока она стояла в прихожей. Лиза ушла на кухню, и там зашумела вода.
Настя убрала телефон в карман жилета, но уходить не спешила.
– Ещё одно. Мама просила… – Она покрутила кольцо на пальце. – Ну сделайте вы этот анализ, а? Плюнул в пробирку – и всё. Она ночами не спит, Вадик. Она старый человек. Тебе жалко?
– Лёву я по лабораториям таскать не буду.
– Да там и таскать не надо, палочкой по щеке, делов-то.
– Нет.
Я взял телефон, набрал маму и включил громкую связь. Настя переступила с ноги на ногу.
– Мам, это я. Настя у нас, про анализ передала.
– Ну? – Голос у матери был бодрый, без всякого давления.
– Хочешь анализ – сдай сама. С Лёвой. Бабушка с внуком тоже сдают, я узнавал. Я оплачу, завтра обоих отвезу.
В трубке стало тихо. Так тихо, что я глянул на экран – не сбросился ли вызов.
– Ещё чего придумал, – сказала мать наконец. – Не пойду я по лабораториям. У меня давление. Это ты мне должен доказать, а не я тебе.
И отключилась.
– Ну вот, – сказала Настя. – Опять довёл.
Уже у двери она обернулась:
– И маму в субботу с дачи забери. У Серёжи смена.
Лиза домыла кружки, вытерла руки и села напротив меня за стол.
– Вадь. А какая у тебя группа крови?
– Не знаю. Первая, наверное. У мамы же все первые.
– Не может у тебя быть первой, – сказала Лиза. – У меня вторая. У Лёвы третья. Третью он мог получить только от тебя.
Я сначала понял совсем другое. Третья группа – не от Лизы. Значит, от меня. А если не от меня?
Лиза поймала мой взгляд, и лицо у неё стало чужое, закрытое.
– Не смотри на меня так, – сказала она тихо. – Завтра пойдёшь и сдашь кровь на группу. Сам. А потом посмотрим, кто в этой семье не той породы.
Ночью я лежал и считал, где я был в сентябре семнадцатого года. Лиза спала, отвернувшись к стене.
Кровь я сдал в пятницу в восемь утра, в лаборатории напротив работы. Сообщение пришло в субботу, когда я стоял у маминой дачи и ждал, пока она закроет теплицу.
«Группа крови: AB (IV). Резус-фактор: положительный».
Я сделал снимок экрана и отправил Лизе. Ответ пришёл через минуту.
«У двоих родителей с первой группой ребёнок с четвёртой не рождается. Никогда. Значит, у кого-то из них не первая. Или кто-то из них тебе не родной».
Мать постучала в стекло:
– Багажник открой, у меня банки!
Всю дорогу до города она держала на коленях пакет с лечо и рассказывала про соседа, который поставил забор на полметра на её землю. Я смотрел на дорогу.
– Мам, а у папы точно первая была? – спросил я.
– Точно. Он донором был, у него книжка донорская, там написано. – Она повернулась ко мне. – А ты чего вдруг?
– Да так. У Лёвы в школе спрашивали.
– Вот и спрашивали. Третья у него, я же говорю.
Банки я носил на четвёртый этаж в три захода. На третьем заходе я поставил ящик у холодильника и увидел, что дверца пустая. Лёвин рисунок, который висел там с августа, пропал. На стене в коридоре, где была наша фотография с моря, теперь висели Настины мальчишки в футбольной форме.
– Где рисунок?
– Сняла. – Мать вытирала банки полотенцем и расставляла на подоконнике. – Не могу я на него смотреть и гадать. Неси бумагу из лаборатории – тогда повешу. И фотографию вашу верну.
Я открыл дверцу под раковиной, чтобы выбросить пакет из-под банок. Рисунок лежал в ведре, поверх картофельных очисток. «Моя семья». Папа, мама, Лёва и бабушка – все в чёрных фломастерных кудрях, кроме бабушки. Бабушке Лёва нарочно нашёл жёлтый фломастер. Единственное жёлтое пятно на всём листе.
Я вынул рисунок, стряхнул очистки и прилепил его на холодильник магнитом из Анапы. Прямо по центру дверцы.
– Висеть будет здесь, – сказал я. – Лёва тебе рисовал.
– Вадик.
– Будет тебе бумага, мам. На юбилее отдам. При всех.
Мать отложила полотенце и посмотрела на меня. Губы у неё дрогнули и разъехались в улыбку.
– Вот это разговор, – сказала она. – Давно бы так. Иди руки помой, я котлеты грею.
В ванной я открыл кран и долго держал руки под водой. Потом взял из стакана на раковине её зубную щётку, красную, с белой полоской. Завернул в туалетную бумагу и сунул во внутренний карман куртки. В шкафчике лежала упаковка новых, я сам их покупал ей по акции. Одну я поставил в стакан вместо старой.
Котлеты я съел все, до последней.
В понедельник администратор в лаборатории на Советской покрутила в руках бумажный пакет.
– Материнство, для личного сведения. Образец нестандартный, щётка – принимаем. Ваш мазок возьмём сейчас. Готово будет через десять рабочих дней, пришлём на почту.
Вечером я рассказал Лизе. Про щётку, про рисунок, про «при всех». Она слушала, не перебивая, а потом сказала:
– Покажи ей до юбилея. Одной. Приедешь, положишь на стол – и она от нас отстанет навсегда. Тихо, без Насти, без детей.
– Нет.
– Почему?
– Потому что тихо она выкрутится. Скажет, лаборатория напутала. – Я помолчал. – А тебе она годами говорила, не тихо.
Дело было не в этом, и Лиза это видела. Мне хотелось, чтобы мать хоть раз посидела за праздничным столом так, как годами сидела за ним Лиза. Чтобы все смотрели, а сказать было нечего.
Письмо пришло в четверг, девятого октября, в десять вечера. Я открыл вложение прямо в прихожей, не разуваясь.
«Биологическое материнство Кравец Галины Аркадьевны в отношении Кравца Вадима Викторовича исключено. Вероятность материнства: 0%».
Лиза прочитала через моё плечо и ничего не сказала. Только взяла меня за рукав.
Женщина, которая выбросила Лёвин рисунок в ведро с очистками, меня не рожала. Меня родил кто-то другой. Я распечатал заключение на работе и положил в белый конверт. До юбилея оставалось два дня.
В кафе на Первомайской были бордовые шторы и искусственные пионы на каждом столе. Мать пришла последней – в новой бежевой блузке, со свежей укладкой. Светлые волосы лежали волной, как на старых фотографиях.
Первый тост сказала Настя. Второй – Серёжа, и после него, уже раскрасневшись, он кивнул на Лёву:
– Лёвка-то вылитый Вадик маленький! Я фотки видел у Галины Аркадьевны, один в один.
– На Вадика! – Мать поставила бокал. – Вадик в деда Колю пошёл. А этот – неизвестно в кого. Не нашей крови он, я сразу сказала.
Лиза отложила вилку. Серёжа уткнулся в тарелку.
Потом дети дарили открытки. Даня прочитал стишок, Егорка – свой. Мать читала их открытки вслух, целовала мальчишек в макушки. Лёва подошёл третьим и протянул свою, клеенную два вечера подряд: цифры семь и ноль из макарон, покрашенных гуашью.
Мать взяла открытку, не раскрывая, и положила на подоконник. За пионы.
– А теперь, – она постучала вилкой по бокалу, – у меня от сына подарок особый. Он мне бумагу из лаборатории обещал. Давай, Вадик. При всех. Пусть все знают, кого я внуком зову.
Лёва так и стоял у подоконника. Смотрел на пионы, за которыми лежала его открытка.
Я встал, достал из пиджака конверт и положил его на стол перед матерью.
– Про Лёву бумаги нет, мам. Лёву я проверять не стал.
– Так я и знала!
– Я проверил себя. – Я вынул лист и прочитал вслух, до последней строчки. – «Биологическое материнство Кравец Галины Аркадьевны в отношении Кравца Вадима Викторовича исключено. Вероятность материнства: ноль процентов».
За столом стало так тихо, что было слышно, как на кухне кафе гремят кастрюлями.
– А что такое материнство? – спросил Егорка.
– Тихо ты, – сказала Настя, не отрывая глаз от меня.
– Чушь, – сказала мать. Голос у неё сел. – Купил бумажку. Что они там проверяли? У них моего ничего нет.
– Щётку твою, мам. Красную, из стакана в ванной. В тот день, когда я банки с дачи таскал.
Мать дёрнула рукой и опрокинула бокал. Морс растёкся по скатерти к Настиной тарелке.
– И кровь свою я сдал, – сказал я. – У тебя первая. У папы была первая. У нас же у всех первая, да, мам? А у меня – четвёртая. Лиза объяснила, что так не бывает.
– Вадик, ты что несёшь? – Настя привстала. – Мама, скажи ему!
– И ещё, мам. Ты ведь могла сама с Лёвой сдать. Я предлагал, бабушкин тест. Ты отказалась. Потому что знала: там будет ноль.
Мать опустилась на стул. Положила обе ладони на мокрую скатерть и какое-то время смотрела на них.
– В Воркуте, – сказала она. – В восемьдесят шестом. Витя на шахте, я в бухгалтерии. Шесть лет у нас ничего не получалось, врачи сказали – не будет. Мы тебя в доме ребёнка взяли. Пять месяцев тебе было.
– Мама, – сказала Настя и села обратно.
– Нас в свидетельстве родителями записали, тогда так можно было. Вернулись сюда – я всем сказала, что там родила. А через четыре года Настя. Сама. Врачи ошиблись. – Мать подняла на меня глаза. – Деда Колю я придумала. Витин отец белый был, как лунь.
– А Лиза? – спросил я.
– А Лиза пришла фельдшерица. Всё про кровь знает. – Мать говорила ровно, как будто диктовала. – Я всю жизнь ждала: вот кто-нибудь скажет «не похож». А тут она. Думала, она первая и догадается. Лучше пусть на неё смотрят. На неё и на этого, чернявого.
– Двенадцать лет, – сказал я. – И Лёвин рисунок в ведро.
Мать молчала.
– Теперь слушай, мам. Лизу ты больше не трогаешь. Ни словом. Лёву без нас не забираешь. К нам без звонка не приходишь. В мою семью ты не лезешь – никогда. Один раз нарушишь – внука больше не увидишь.
Она встала не сразу. Сняла со спинки стула пальто, взяла сумку. Прошла мимо подоконника, мимо пионов, мимо Лёвиной открытки – и не остановилась. Дверь кафе хлопнула, колокольчик над ней звякнул два раза.
Настя вскочила следом, путаясь в рукавах куртки.
– Ты доволен? – сказала она мне. – На её юбилее. При детях. Мать не выбирают, Вадик!
– Она выбрала, – сказал я.
Настя выбежала за матерью. Серёжа постоял, почесал затылок, буркнул: «Ну вы это… сами тут» – и повёл мальчишек одеваться.
Лёва подошёл ко мне и взял за рукав. Точно так же, как два дня назад Лиза.
– Пап, а бабушка теперь мне кто?
– Бабушка, – сказал я.
Я вышел на крыльцо. Моросил дождь, Серёжиной машины у бордюра уже не было. Я стоял и дышал, пока не замёрзли уши, и руки у меня были пустые – конверт остался на столе, в луже морса. Все эти годы я уговаривал Лизу потерпеть ещё немного, и сегодня уговаривать стало некого.
Новый год мы встречали втроём. В семь вечера мать позвонила Лёве – на две минуты: поздравила, велела слушаться. Позвать меня к телефону не попросила.
В ноябре в почтовом ящике лежал конверт без обратного адреса и без записки. Внутри была Лёвина открытка с юбилея, так и не раскрытая. Рисунок с её холодильника назад не вернулся – висит ли он там, я не знаю.
Родне мать рассказывает, что мы поссорились из-за денег за кафе. Настя её не поправляет. За тем столом нас было восемь, и все восемь молчат.
Двадцать девятого декабря Настя позвонила: Серёжина машина встала, нужны деньги на ремонт, до весны. Я перевёл.
В столе у меня лежит заявление в суд – о раскрытии тайны усыновления. Лиза распечатала его в ноябре, без согласия матери сведения дают только по решению суда. Где-то в Воркуте, может быть, до сих пор хранится папка с фамилией женщины, которая меня родила. Заявление я так и не подписал.
Выбрал я не тот день – её семидесятилетие, при детях?
Лёвина открытка стоит у нас на холодильнике. Ноль из макарон немного отклеился, и я никак не соберусь его приклеить.
Я что, за такие мелочи перед тобой отчитываться что ли должен