Родителей я нашла в самом низу схемы. Стол 9.
Схема висела у входа в зал, под стеклом, в белой рамке. Первый стол – президиум. Второй, третий, четвёртый – Караваевы. Девятый стоял отдельным квадратиком, у самого края плана, будто его дорисовали в последнюю минуту.
– А девятый – это где? – спросила я.
– Там, где им будет удобно, – сказала Инна Аркадьевна и поправила мне фату сзади, не спросив.
Я вошла в зал. Девятый стоял у двери на кухню. Дверь была двустворчатая, с круглыми окошками, и её всё время толкали спиной.
– Тут дует, – сказала я.
– Тут подают первыми, – ответила свекровь. – Официант вышел – и сразу к ним. Другие ещё сидят ждут, а у твоих уже всё горячее.
Мама сидела за девятым и держала сумку на коленях. Не поставила на пол, не повесила на спинку. Держала.
– Ритуль, да нам и правда хорошо, – сказала она.
– Мам.
– Хорошо, говорю.
Папа стоял рядом со стулом. Он в пиджаке всегда стоит, пока не скажут сесть.
– Николай Степанович, садитесь, садитесь, – Инна Аркадьевна махнула ему, как машут человеку, который перегородил проход. – Вы тут как дома.
За вторым столом расставляли бокалы на высоких ножках. Третий украшали живыми ветками. На девятом стояла одна ваза, и в ней были те же розы, только меньше и туже.
– Я вас правильно поняла? – спросила я. – Мои родители сидят у кухни.
– Ты мне ещё сцену устрой, – свекровь понизила голос до того особенного шёпота, который слышно на четыре стола. – Рита. Люди простые, им за президиумом неловко будет. Что они там делать станут, под камерой? Им у кухни привычнее, они всю жизнь так. А у меня Караваевы из области приехали, он там не последний человек, ему видное место нужно.
– Им привычнее, – повторила я.
– Именно. Я о них же думаю.
Подошёл Артём. Он уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу и был совершенно счастливый.
– Что тут?
– Твоя мать посадила моих родителей у кухни.
– Рит. – Он взял меня за локоть и чуть отвёл. – Не начинай. Это один день. Потерпи.
– Один день чего?
– Один день не воевать.
За девятым столом сидел ещё один человек. Дядя Гриша, мамин брат. Пиджак на нём был старый, серый, с широкими лацканами, и сидел как чужой. Руки он держал на скатерти, и по этим рукам было видно всё: короткие ногти, ссадина на костяшке, кожа в мелких трещинах поперёк ладони.
– А это у вас кто? – спросила Инна Аркадьевна, глядя на него сверху. – Водитель ваш?
– Дядя мой, – сказала я.
– Монтажник, – сказал Гриша. – Вчера с вахты прилетел. Прямо с самолёта.
– Надо же.
Она сказала это так, как говорят «понятно», и отвернулась искать Караваевых.
Дядя Гриша поймал меня за рукав, когда я проходила мимо.
– Рит. Тебе светлое нравится или потемнее?
– Ты о чём?
– Да так. Спорим тут с одним человеком.
– Светлое, дядь Гриш. Я сейчас не соображаю ничего, отстань.
Он кивнул и больше не спрашивал.
Официанты начали разносить холодное. На каждом столе у приборов лежали карточки: плотный картон, золотой вензель, имя и отчество. Я взяла одну со второго стола. «Караваев Олег Витальевич».
На девятом карточек было две. Обычная бумага, сложенная домиком, синяя шариковая ручка. На одной – «Родители невесты». На второй – «Родственник».
– А нас без фамилий, – сказала мама и засмеялась. – И правильно. Чего бумагу переводить.
Без фамилий. Без имён.
Приглашения мы с ней подписывали вдвоём, у неё на кухне, целый вечер. Она выводила каждое отчество, чтобы никому не было обидно.
Я вернулась к президиуму, сняла свою карточку – белый картон, золото, «Маргарита» – и отнесла её на девятый стол. Поставила рядом с маминой. Села.
– Рит, ты чего? – мама привстала.
– Ничего. Я тут сижу.
Зал увидел сразу. Невеста в платье за столом у кухонной двери – это видно с любой точки. Кто-то из Караваевых обернулся, потом ещё один.
Инна Аркадьевна стояла у первого стола с бокалом в руке и улыбалась. Улыбка держалась ровно, как приклеенная, и не менялась, пока она не дошла до Артёма.
Он подошёл через две минуты.
– Мама плачет в подсобке.
– Пусть плачет.
– Рит. Там гости. Там её родня, её начальница бывшая, там фотограф за деньги ходит. Ты хочешь, чтобы все это запомнили?
– Я хочу, чтобы мои родители сидели не у кухни.
– Пересадим. Завтра поговорим, и на второй день пересадим. Сегодня просто досиди.
Мама смотрела на меня. Папа смотрел в тарелку. Мама сказала:
– Ритуль, иди. Иди, доченька, тебе там надо.
Я взяла свою карточку и ушла обратно за президиум. Первую перемену я просидела там, между Артёмом и его матерью, и оттуда мне было прекрасно видно, как официант толкает дверь спиной и как папа каждый раз чуть наклоняется вперёд, чтобы его не задели.
Ведущий постучал по микрофону.
– А сейчас, дорогие гости, общая фотография! Все родные – к центру зала!
Фотограф поставил свет у окна и попросил сдвинуть два стола.
Инна Аркадьевна собирала кадр сама. Не фотограф. Она.
– Так, наши – ко мне. Олег Витальевич, вы сюда, в середину, вы у нас высокий. Танечка, правее. Нет, правее. Артёмчик, к маме.
Она ставила людей ладонями, как ставят стулья.
– Плотнее, плотнее, мы же семья.
Мои родители стояли в трёх шагах, у своего стола. Мама поправляла папе воротник. Она поправляла его весь вечер, хотя воротник был в порядке.
– Николай Степанович, – Инна Аркадьевна обернулась. – А вы посидите, вам же тяжело стоять.
– Мне не тяжело, – сказал папа.
– Ну вот и хорошо. Посидите, отдохните.
И снова повернулась к кадру.
Дядя Гриша в кадр не собирался. Он стоял у окна и говорил маме что-то про плитку – я услышала только конец:
– …до понедельника доложить бы. Там на кухне два ряда осталось.
– Григорий, – Инна Аркадьевна сказала это на весь зал, весело, для гостей. – У людей свадьба, а он про плитку. Вот они, работяги.
Кто-то засмеялся. Караваев первый, а за ним потянулись остальные.
Гриша не ответил. Он посмотрел на неё спокойно, как смотрят на дождь за окном, и отошёл на полшага, чтобы не мешать свету.
– Готовы? – спросил фотограф. – Семья вся?
– Вся, – сказала Инна Аркадьевна.
Вот это слово.
Я вышла из кадра.
– Подождите, – сказала я фотографу. – Ещё один. Сейчас.
Прошла через весь зал, взяла маму под руку, папу за рукав и повела их в центр. Гришу я взяла третьим.
– Олег Витальевич, подвиньтесь, пожалуйста, – сказала я. – Вы не родственник.
Восемьдесят человек это слышали. Караваев открыл рот, закрыл и сделал два шага в сторону.
– Теперь снимайте.
Фотограф снял.
На той фотографии Инна Аркадьевна улыбается шире всех. Я видела снимки потом. Улыбка безупречная.
Она дождалась, пока опустят свет, и подошла ко мне сзади.
– Ты соображаешь, что ты сейчас сделала?
– Общую фотографию.
– Я оплатила этот зал. Четыреста мест, музыку, ведущего. Я. Не твой папа с его пенсией.
– Я знаю.
– Ничего ты не знаешь. – Она одёрнула на себе жакет. – Я вам, между прочим, уже и квартиру подобрала. Сами бы вы искали до пенсии, с вашими-то деньгами. Вечером узнаешь. Я хотела как подарок, по-человечески.
– Какую квартиру?
– Вечером, Рита. Всё вечером.
Артём поймал меня у колонны.
– Ты можешь один вечер не воевать? Один. Вечер.
– Твоя мать при гостях выставила моего отца инвалидом.
– Она не то имела в виду.
– Она имела в виду ровно то, что сказала.
– Рит, это моя мать. Она меня одна поднимала. – Он развёл руками, и я увидела, что он не злится. Ему просто неудобно, как бывает неудобно человеку, у которого звонит телефон в тишине. – Потерпи. Потом разберёмся.
Мама сидела за девятым и держала сумку на коленях. Я пошла в гардероб за её платком.
Гардероб был за поворотом, у лестницы, и свет там не включили.
Я стояла с маминым платком в руках и слышала два голоса. Инна Аркадьевна и Караваева, Танечка.
– …а квартира-то где?
– В моём доме. Этажом выше. Там бабка одна была, съехала к дочери, я через риелтора взяла на карандаш ещё в июне. Задаток внесла две недели назад.
– Прямо над тобой?
– А что такого? Я своё продам потом, съедемся. Молодым тяжело одним, Тань, ты же знаешь. Кто им обед сварит? Она-то работает.
– А Артём-то согласен? – спросила Танечка.
– Артём в курсе. Я ему ещё в августе сказала.
– А невестка?
– А невестке не надо раньше времени. Она девочка простая, вся в родителей. Привыкнет. Не привыкнет – будет как я скажу, я в эту квартиру деньги кладу.
Я стояла в темноте с платком.
Дверь на лестницу хлопнула, каблуки пошли вниз, и стало тихо.
Артёма я нашла на крыльце, он курил с однокурсником.
– Ты знал?
– Что?
– Квартира. Этажом выше твоей матери. Задаток внесён две недели назад.
Он затянулся и посмотрел на сигарету.
– Полтора месяца, – сказал он. – Она сказала в августе.
Однокурсник тихо ушёл.
– Полтора месяца, – повторила я.
– Рит, ну а что я должен был? Она хотела сюрприз. Она реально старалась, она эти деньги три года собирала.
– Ты полтора месяца знал, где мы будем жить, и не сказал мне.
– Мы и будем жить, где договоримся! – он повысил голос и тут же сбавил. – Ну поживём там год, потом поменяем. Какая разница, где начинать.
– Разница в том, что она мне про эту квартиру сказала «привыкнет».
– Не привыкнешь – переедем.
– Она продаёт своё жильё, чтобы съехаться.
Артём молчал секунды три.
– Этого я не знал, – сказал он. – Вот этого правда не знал.
Дверь открылась, вышел дядя Гриша. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами.
– Рит. Мать тебя ищет, там торт везут.
Он посмотрел на меня, потом на Артёма, потом опять на меня.
– Хочешь, я её в коридор выведу? – сказал он тихо. – Инну твою. Скажешь ей всё, что надо, я рядом постою. Никто не услышит.
Вот это и был выход. Нормальный, взрослый, без свидетелей. Он стоял и предлагал мне его, и я до сих пор помню, как он при этом держал руки – ладонями вниз, будто показывал, что в них ничего нет.
– Нет, – сказала я.
– Почему нет?
– Потому что в коридоре она – одна женщина. Обычная, шестидесятилетняя, я её там пожалею. Мне нужна та, которая в зале.
Гриша помолчал.
– Ну смотри, – сказал он. И ушёл обратно.
Артём затушил сигарету о край урны.
– Конверт я не возьму, – сказала я.
– Какой конверт?
– Тот, который она сейчас будет вручать. И в её подъезд мы не поедем.
– Ты при людях не посмеешь.
Он сказал это спокойно. Не пригрозил – просто сообщил мне про меня то, что считал правдой.
Внутри заиграла музыка, и ведущий объявил на весь зал:
– Дорогие гости! А сейчас – самое приятное. Слово родителям и подарки молодым!
Она вышла к микрофону сама, никого не дожидаясь.
В руке конверт. Плотный, длинный, с золотой каймой по краю – такие продают там же, где свадебные бокалы.
– Дорогие мои. – Инна Аркадьевна выдержала паузу, как выдерживают со сцены. – Я сына одна поднимала. С восьми его лет. Я знаю, что такое начинать с нуля, и я не из тех, кто дарит молодым полотенца и сервиз на шесть персон.
Зал засмеялся. Кто-то захлопал.
– Артёмчик. Риточка. Здесь семьсот тысяч. Это первый взнос. Остальное – ипотека, но квартиру можете не искать, я уже всё подобрала. Хороший дом, кирпич, второй этаж. Мой подъезд. Будете жить надо мной.
Хлопали уже все. Караваев встал.
– А что до подарков вообще, – она улыбнулась в зал и повела рукой в сторону девятого стола, – так ведь не в деньгах счастье, правда? Родители невесты что могли, то и дали, я всё понимаю, люди простые. Им у кухни привычнее, они всю жизнь так. Главное – от души.
И протянула конверт Артёму.
Он взял. Взял сразу, обеими руками, и сказал «спасибо, мам».
Я встала.
Микрофон у ведущего был на стойке, и я просто сняла его, как снимают трубку. Руки не дрожали. Я почему-то очень хорошо помню, что они не дрожали.
– Я хочу сказать два слова.
Зал притих.
– Сегодня в четыре часа дня Инна Аркадьевна объяснила мне, почему мои родители сидят за девятым столом. Я процитирую, я запомнила. «Люди простые, им за президиумом неловко будет. Им у кухни привычнее».
Тишина стала другая. Плотная.
– Стол девять – вон он. У двери на кухню. Оттуда дует, официанты постоянно толкают эту дверь спиной, и мой папа весь вечер наклоняется вперёд, чтобы его не задели. А карточки на этом столе написаны шариковой ручкой. Без фамилий. «Родители невесты» и «Родственник».
Я достала обе бумажки из сумочки и положила на президиум.
– Рит, не надо, – сказал папа со своего места. Негромко. Но в такой тишине это услышали все.
Я всё равно продолжила.
– И ещё. Квартира, про которую сейчас сказали, – это второй этаж во втором подъезде дома на Юбилейной. Задаток внесён две недели назад. Инна Аркадьевна собирается продать своё жильё и съехаться с нами. Я узнала об этом двадцать минут назад в гардеробе, случайно.
Я подошла к Артёму, взяла конверт у него из рук – он не держал, он отпустил, – и положила перед свекровью на стол.
– Спасибо. Мы не возьмём.
– Ты… – Инна Аркадьевна встала и тут же взялась за спинку стула. – Ты соображаешь, что ты сейчас…
И в этот момент за девятым столом поднялся дядя Гриша.
Он шёл через зал спокойно, не торопясь, в своём сером пиджаке с широкими лацканами. Дошёл до президиума. Достал из кармана ключи – два ключа на простом стальном кольце, с бумажной биркой, и бирка была подписана той же шариковой ручкой.
Положил на скатерть. Между конвертом и тортом.
– Двушка на Строителей, – сказал он. – Дом семь, второй подъезд, шестой этаж. Сдали в мае, я с мая в ней и живу – в смысле, ремонт делаю. Всё готово, кроме двух рядов плитки на кухне. Доложу в понедельник.
Он посмотрел на меня.
– Обои светлые. Ты сказала – светлое.
Я не могла ответить.
– Четыре двести, – сказал Гриша в зал, никому конкретно. – С отделкой, с кухней, с техникой.
– За четыре двести? – Инна Аркадьевна почти выкрикнула это. – С отделкой? Не бывает.
– Бывает, – сказал он. – Если брать на котловане и делать руками, а не нанимать.
– На какие деньги?
Вот тут он первый раз за вечер повысил голос. Не сильно. На полтона.
– Одиннадцать лет вахты, Инна Аркадьевна. Два через два, семьдесят пятая параллель. Плюс отцовский дом продал в позапрошлом году. Я тогда никому не сказал зачем, и год ходил в этом пиджаке.
Он поправил лацкан.
– Я не рассказывал. Я делал.
Караваев сел. Кто-то за третьим столом произнёс «ничего себе» вслух.
Инна Аркадьевна стояла ещё секунды четыре. Потом посмотрела на конверт перед собой, взяла его, но класть было некуда – в руках он мешал, а на стол она его почему-то уже не положила. Так и держала, прижав к жакету, обеими руками, как мама весь вечер держала сумку.
Она села. Села на Танечкин стул, не на свой, и не заметила этого.
– Рит, – позвал Артём. – Рит, подожди.
Я вышла на крыльцо.
Там было темно и тихо, музыка осталась за дверью, и пахло мокрым асфальтом. Я сняла туфли и встала на холодный камень. Внутри играли третий раз за вечер одну и ту же песню, и мне впервые за весь день никто ничего не объяснял.
Я стояла босиком и считала машины на дороге. Досчитала до девяти и пошла обратно.
Прошёл месяц. Мы живём на Строителей, плитку дядя Гриша доложил во вторник, а не в понедельник – самолёт задержали.
Инна Аркадьевна мне не звонит. Она звонит Артёму, и он выходит с телефоном на лестницу. Родне она рассказывает, что невестка опозорила её на глазах у восьмидесяти человек, и это правда, так и было.
Мама на той свадьбе плакала в машине, всю дорогу до дома. Папа не сказал мне ни слова – ни тогда, ни потом. Он просто приезжает по воскресеньям и чинит что-нибудь, чего чинить не надо.
Артём ездит к матери по субботам. Один. Возвращается к ужину и рассказывает про её давление и про соседей сверху. Про меня там, я думаю, не говорят вообще. Я не спрашиваю, и он не рассказывает – мы оба на это согласились молча, и пока держимся.
В ноябре у него день рождения. Инна Аркадьевна уже объявила родне, что стол накроет у себя. Артём пока не сказал, поедет он один или будет уговаривать меня.
Карточка со стола девять лежит у меня в коробке из-под колец. Синяя шариковая ручка, сгиб посередине, без фамилии.
Ты решила мужа сестры себе заполучить?