Такси у подъезда не глушило мотор.
Я обошла машину и увидела на заднем сиденье мать. Она не выходила. Сидела прямо, держала сумку на коленях и ждала, пока я сама подойду к водительскому окну.
– Риммочка, у меня мелочи нет, – сказала она через стекло. – Там восемьсот сорок набежало.
Я расплатилась.
Из другой двери выбралась Алёна, жена брата, в светлом пальто, в каком по больницам не ходят. Под мышкой она держала зелёную папку на резинке.
– Мы ненадолго, – сказала Алёна. – Разговор есть.
Мать поднялась на четвёртый этаж первой и уже стояла у моей двери, когда я дошла до площадки. Запасные ключи я отдала ей год назад, на всякий случай. Пока я разувалась, она зажгла свет на кухне и поставила чайник.
– Садись, – сказала мать в моей же кухне.
Я села.
– Костя в больнице. С воскресенья.
– Что с ним?
– Сердце. – Она разгладила ладонью складку на скатерти. – Прихватило прямо на лестнице. Соседи скорую вызывали.
Алёна положила папку на стол и накрыла её рукой, будто я собиралась выхватить.
– Ему операция нужна, – сказала Алёна. – Шунтирование. Врач говорит, тянуть нельзя.
Чайник щёлкнул. Никто не встал.
– А квота? – спросила я.
– Очередь до зимы. До зимы он не дотянет.
За стеной у соседей включили телевизор. Мать сложила руки на скатерти, как в поликлинике перед кабинетом.
– Сколько? – спросила я.
– Девятьсот тысяч, – сказала Алёна.
Я смотрела на её пальто. Оно было чистое, без единого катышка, и она сидела в нём на моей табуретке, не расстёгиваясь.
Щёлкнул замок. Ася пришла из цеха, где оставалась дошивать себе платье, и встала в дверях кухни с пакетом в руке.
– Девятьсот? – сказала Ася. – Ба, за такие деньги в Москве оперируют. Их же по направлению бесплатно делают.
– Бесплатно – это когда до зимы ждёшь, – ответила ей Алёна, не поворачиваясь.
– Асенька, иди к себе, – сказала мать. – У нас тут взрослый разговор.
Ася поставила пакет на пол и не ушла.
Мать заговорила о том, что Костя всегда был слабый, что его в армии комиссовали по ногам, что отец тоже умер от сердца в пятьдесят два. Что она сама уже ничего не может, у неё одни таблетки. Что я одна у них на ногах стою.
– Он тебе брат, – сказала мать и посмотрела на меня прямо. – Родной.
– Когда он мне в последний раз звонил? – спросила я.
– Ну вот ты сейчас начнёшь считать, – сказала Алёна. – Человек умирает, а ты счёты.
Я встала и сняла чайник с плиты. Заварку я насыпала на четверых, по привычке.
– Деньги когда нужны?
– В пятницу, – сказала Алёна. – Крайний срок пятница. И наличными.
– Почему наличными?
– Потому что там так берут.
Мать подвинула ко мне чашку, чтобы я налила.
– И, Риммочка, – сказала она, – на обратную дорогу дай. У меня не на что.
Вот на этом месте я и остановилась.
Не на слове «умирает». Не на слове «сердце». На обратной дороге, за которую я должна была отдать ещё восемьсот рублей, пока мой брат, как они говорили, умирал где-то в этом же городе.
Я поставила чайник на подставку и осталась стоять.
– Выписку, – сказала я. – Направление. Фамилию врача и название клиники. Пока бумаг нет – денег нет.
Алёна медленно сняла ладонь с папки.
– Ты брату родному не веришь? – спросила мать.
– Я не верю бумаге, которой я не видела.
– Господи, да какие бумаги, там человек лежит!
– Тогда я поеду и посмотрю на человека.
Мать прижала сумку к животу и стала искать в ней платок. Алёна смотрела на меня так, как смотрят на кассира, который не принял карту.
– Он в реанимации, туда не пускают, – сказала Алёна.
– В какой больнице?
– Переводят его сегодня. Переведут – скину адрес. Ладно, завтра привезём вам всё, раз так. Гурко нам и так по-человечески навстречу пошёл, он вообще с улицы не берёт.
Они уехали через двадцать минут. Машину я вызвала со своего телефона и оплатила в приложении. Мать долго смотрела на экран, где горело «Оплачено», и ничего не сказала.
Адрес Алёна так и не прислала – ни в тот вечер, ни утром.
– Мам, – сказала Ася, когда я вернулась в квартиру. – А если правда?
– Завтра узнаем.
Они приехали в цех на следующий день, в обед, когда мы сдавали заказ.
У меня двадцать восемь комплектов постельного для санатория лежали на раскройном столе, перевязанные лентой, и водитель уже стоял у ворот. Мать вошла первой, за ней Алёна.
– Здесь я работаю, – сказала я. – Вы бы позвонили.
– А мы мимо ехали, – сказала мать.
Галина Петровна выключила машинку и сняла очки. Она у меня двенадцатый год, и она умеет не смотреть так, что это видно всему цеху.
Алёна достала телефон и повернула ко мне экраном.
– Вот.
Это была фотография листа. Лист лежал на клеёнке, снятый под углом, половина уходила в тень. Я разобрала сверху слово «заключение», дальше строчки шли мелко и размыто.
– Перешлите мне, – сказала я.
– У меня интернет кончился.
– Тогда дайте посмотреть в руках.
Алёна убрала телефон в карман.
– Я вам показала.
Мать вытащила из зелёной папки ксерокопию, сложенную вчетверо. Бумага была мятая, как из кармана. Печати внизу не было, а фамилия врача стояла синей ручкой, от руки, и первая буква расплылась.
– Гурко, – сказала мать. – Я же говорила.
– Какая клиника?
– Центр на Металлистов. Там и оперируют.
Я положила копию на стол и придавила ножницами, чтобы не унесло сквозняком.
– Давайте так, – сказала я. – Пусть клиника выставит счёт на Константина Тимофеевича. Я переведу сегодня же, до конца дня. Или поедем вместе, и я заплачу в кассу при вас.
Алёна посмотрела на мать. Мать посмотрела на окно.
– Так нельзя, – сказала Алёна.
– Почему?
– Потому что по безналу – это бухгалтерия, договор, две недели. А надо в пятницу. Там берут в руки, все так делают.
– В кассу я тоже могу в пятницу.
– Вы что, нам не доверяете?
Галина Петровна встала и понесла ленту к своему столу мимо нас. Она шла долго.
– Девятьсот тысяч, – сказала я. – За такие деньги я хочу видеть, куда они уходят.
– Вот в этом ты вся, – сказала мать.
Ася вышла из закройной с метром на шее.
– Ба, а почему дядя Костя сам не позвонит? – спросила она.
– Ему нельзя разговаривать.
– Написать-то можно.
– Ася, – сказала я. – Иди считай комплекты.
Она не пошла. Встала рядом со мной и сложила руки.
– Мам, ну бабушка-то при чём, – сказала Ася тихо. – Ей семьдесят шесть.
Мать услышала и сразу выпрямилась, будто ей подставили стул.
– Слышишь? Хоть внучка человек.
И тут она сделала шаг к раскройному столу, взяла верхний комплект из перевязанной стопки и положила его в свою сумку.
– Мне как раз в спальню надо, – сказала мать. – У меня всё старое.
В цеху стало тихо. Даже оверлок у Галины Петровны замолчал.
Я подошла, вынула комплект из её сумки и вернула на место, в стопку, и поправила ленту.
– Это заказ, – сказала я. – Он уже оплачен санаторием. За него я отвечаю деньгами.
– Да я бы отдала.
– Вы никогда ничего не отдавали.
Мать открыла рот и закрыла.
Я взяла её за локоть – осторожно, она лёгкая – и повела к воротам. Алёна пошла сама.
– Сюда больше не приезжайте, – сказала я во дворе. – Здесь люди работают. Бумаги пришлёте на телефон.
– Хорошо же ты с матерью, – сказала мать. – При чужих.
– При чужих вы полезли в чужой заказ.
Алёна закурила у ворот, не отходя.
– В пятницу всё равно нужны деньги, – сказала она. – Вы подумайте, чем вам потом на кладбище стоять.
Водитель в это время грузил коробки в фургон и делал вид, что считает их второй раз.
Вечером Ася сидела на кухне и подшивала подол. Платье было цвета топлёного молока, она шила его сама, по вечерам, с февраля.
– Позвони ему сама, – сказала Ася, не поднимая головы. – Один звонок, мам. Две минуты – и всё станет понятно.
– Нет.
– Почему?
– Потому что восемь лет он ни разу не набрал мой номер первым, – сказала я. – Ни разу.
– И что?
– И я не буду первой.
Ася воткнула иголку в подол и посмотрела на меня.
– Это гордость, а не причина.
– Пусть гордость.
В четверг мне позвонила тётя Люся, двоюродная сестра матери, с которой мы не разговаривали с похорон отца.
– Римма, ты в своём уме? – сказала она вместо здравствуйте. – Ты Косте на операцию пожалела?
– Я попросила счёт из клиники.
– Какой счёт, он же не квартиру покупает!
К вечеру в семейном чате, где обычно поздравляли с Пасхой, было тридцать девять сообщений. Меня там называли по имени-отчеству. Кто-то написал, что деньги к рукам не липнут, а брат один. Кто-то прислал икону.
Мать позвонила в десять.
– Вот теперь все знают, – сказала она. – Люся говорит, ты можешь и не давать, раз ты такая.
– Мама, пришлите счёт.
– Ты меня позоришь на старости лет.
Она положила трубку.
Я сидела на кухне и держала в руках ту самую мятую копию, которую забрала со стола в цеху. Фамилия врача расплылась, но читалась: Гурко.
Я набрала её в поиске вместе со словом «Металлистов».
Первой же строчкой вышел сайт. Белые буквы на сером, фотография мужчины в голубом костюме, руки сложены. Под фотографией стояло: Гурко Дмитрий Валерьевич. Ниже – специальность.
Пластический хирург.
Я смотрела на эту строчку, наверное, минуту. Потом пролистала вниз, до раздела с ценами. Блефаропластика верхних век – 95 000 рублей. Круговая – дороже. Липофилинг лица. Контурная пластика.
Кардиохирургии в списке не было. Вообще.
Ася вышла на кухню в половине первого, босиком.
– Ты чего в темноте сидишь?
Я накрыла телефон ладонью.
– Считаю.
– Что считаешь?
– Иди спать.
Она налила себе воды, постояла в дверях и ушла.
В начале десятого я позвонила в регистратуру.
– Скажите, у вас оперируют на сердце?
– Нет, – ответила девушка. – Мы эстетическая медицина.
– А кардиохирург Гурко у вас принимает?
– У нас один Гурко, Дмитрий Валерьевич. Он пластический хирург. Записать вас на консультацию?
– Не надо, спасибо.
Я отложила телефон и смотрела, как во дворе разгружают хлебный фургон.
– Опять не ложилась, – сказала Ася и достала из шкафа сахар. – Мам, а ты им сколько лет платишь? Папины похороны, труба у бабушки, зуб дяди Костин, стиралка эта.
– Не считала.
– А я считала. В тетрадке, лет в двенадцать.
– Зачем?
– Хотела посмотреть, на какой раз они спасибо скажут.
Она размешала сахар и ушла одеваться. Деньги я всегда отдавала легче, чем время: перевести было быстрее, чем приехать и сидеть с ними на кухне. И они привыкли, что я отдаю.
Я открыла семейный чат, где всё ещё висела икона, и написала одно сообщение: «Готова оплатить операцию напрямую в клинику. Пришлите счёт или реквизиты, переведу в тот же час».
Чат замолчал на четыре минуты. Потом тётя Люся поставила сердечко и вышла из чата.
Ни счёта, ни реквизитов никто не прислал.
Вечером мать позвонила снова.
– В воскресенье мы к тебе приедем, – сказала она. – Все. И ты при всех скажешь, даёшь или нет.
В субботу мать сняла свои похоронные.
Она сама мне об этом объявила, по телефону, ровным голосом человека, который принёс жертву и намерен взыскать по ней.
– Двести восемьдесят тысяч, – сказала она. – Всё, что было. И у Тамары Ивановны с третьего заняла пятьдесят. Теперь ты добавишь.
– Мама, счёт пришлите.
– Ты меня слышишь? Я на свои похороны отложенное отдала. Ты теперь обязана.
– Кому отдали? В клинику?
– Алёне отдала. Она отвезёт.
Я положила трубку и села на табуретку в прихожей, прямо в пальто.
Алёна приехала в тот же день, одна, без звонка. Встала в дверях, не разуваясь.
– Ну что, – сказала она. – Половину хотя бы.
– Нет.
– Четыреста пятьдесят. Мать уже триста тридцать отдала.
– Нет.
Она прошла на кухню и села на то же место, что в понедельник. В кухне пахло тканью: Ася гладила своё платье на столе через марлю.
– Свадьбу, значит, играем, – сказала Алёна, глядя на платье. – А дядя пусть помирает.
Ася отставила утюг.
– Вы зачем так?
– А как? Я, между прочим, ночами не сплю.
– Выйдите из кухни, – сказала я.
– Я вам не мешаю.
– Вы сидите в моей кухне и говорите моей дочери, что она хоронит дядю своим платьем. Выйдите.
Алёна встала и вышла в прихожую. Обуваться не стала – она и не разувалась.
– Вам это ещё аукнется, – сказала она и хлопнула дверью так, что с крючка упал зонт.
Ася подняла зонт и повесила обратно.
– Я поеду к бабушке, – сказала она. – Она там одна, ей плохо.
– Ася.
– Мам, бабушка – одна. Другой не будет.
Она собрала сумку и уехала на ночь.
А я в одиннадцать вечера перевела Тамаре Ивановне с третьего этажа пятьдесят тысяч. Номер её телефона у меня был с того года, когда она сидела с матерью после операции на глазах. В сообщении я написала: «Это долг Зинаиды Тимофеевны. Она вам больше ничего не должна».
Через семь минут мать позвонила.
– Ты что сделала? – сказала она, и голос у неё сорвался. – Ты меня перед всем подъездом выставила нищей!
– Я закрыла ваш долг чужому человеку.
– Ты мне рот заткнула, вот что ты сделала!
– Мама, в воскресенье привезите счёт.
– Я тебе привезу, – сказала мать. – Я тебе такое привезу, ты у меня запомнишь.
Они приехали в воскресенье в двенадцать, вдвоём. Костю привезти не смогли: ему, сказали, нельзя вставать.
Мать вошла и села в комнате на диван, в пальто, по центру, как садятся в присутственном месте. Алёна встала у окна. Ася приехала вместе с ними и осталась стоять в дверях.
– Мы ждём, – сказала мать.
На журнальном столе у меня с утра лежала папка. Обычная, картонная, я купила её в киоске за сорок рублей.
– Сколько вы уже собрали? – спросила я.
– Триста тридцать, – сказала Алёна. – Двести восемьдесят мать сняла и полтинник заняла у соседки.
– Значит, с меня пятьсот семьдесят.
– Значит, с тебя, – сказала мать.
– Тебе твои простыни дороже брата, – добавила Алёна. – Ты потому и одна сидишь в свои годы. Никто тебя не выдержал, и он не выдержит.
Ася шагнула вперёд, но я подняла руку, и она остановилась.
Я открыла папку и выложила на стол первый лист.
– Гурко Дмитрий Валерьевич, – прочитала я вслух. – Специальность – пластическая хирургия. Это страница с сайта того самого центра на Металлистов. Фотография, стаж, образование.
Алёна не двинулась.
Я выложила второй лист.
– Это их прайс. Веки, скулы, липофилинг, контурная пластика. Кардиохирургии в этой клинике нет ни одной строчки.
– Мало ли что на сайте, – сказала Алёна.
– Я звонила в регистратуру в пятницу утром. Мне сказали: центр эстетической медицины, Гурко у них один, он пластический хирург. Предложили записать на консультацию.
Мать повернула голову к Алёне. Первый раз за неделю она смотрела не на меня.
– Алён? – сказала она.
Алёна отошла от окна и взяла со стола прайс, будто хотела проверить, не подделала ли я его сама.
– Ну и что, – сказала она. – Ну и что! Всё равно ему деньги нужны, он на автобусе с пересадкой на работу таскается, по два часа в одну сторону! Ему машина нужнее, чем тебе твои тряпки!
Алёна дышала так, будто поднялась пешком на четвёртый.
– Какая машина? – спросила Ася от дверей.
– Обыкновенная. Серая. Он полгода на неё смотрит.
Я взяла третий лист и не стала его раскладывать.
– А девяносто пять тысяч из девятисот – это ваши веки, – сказала я. – Копейка в копейку та строчка. Скажете, совпадение?
Алёна сунула прайс обратно на стол.
– Я имею право хорошо выглядеть.
– Имеете. За свои.
Мать сидела на диване и держалась за подлокотник обеими руками.
– Мама, – сказала я. – А Костя вообще болел?
Она не ответила.
– Он на праздниках на озеро ездил, – сказала я. – Вы сами мне в понедельник сказали: продуло его там. Человек с приступом сердца в реанимации – и на озеро.
– Он не в реанимации, – сказала мать тихо. – Он дома.
– Он здоров?
– У него давление.
– У половины страны давление.
Мать подняла на меня глаза, и в них не было ни стыда, ни слёз. Была досада – ровно такая, с какой пересчитывают сдачу и находят недостачу.
– Я думала, ты дашь и не заметишь, – сказала она. – Ты же всегда давала. Я ему сказала: Римма даст. Она всегда даёт.
Вот это была правда. Единственная за неделю.
– Мам, – сказала Ася. – Мам, не надо.
Я вышла в прихожую, взяла телефон и вызвала машину. В приложении я выбрала один адрес – от моего подъезда до маминого – и нажала «оплатить». На экране загорелось «Оплачено».
Потом я вернулась в комнату.
– Машина внизу, – сказала я. – Дорога оплачена. В одну сторону.
– Ты мать выгоняешь? – сказала Алёна.
– Я вас обеих провожаю. И ещё одно. С первого числа я не плачу за квартиру на Строителей. Не покупаю таблетки. Не оплачиваю телефон. Пятнадцать лет платила – хватит.
Мать медленно встала с дивана.
– Ты меня без лекарств оставишь?
– У вас пенсия и двое детей. Пусть сын покупает. Он же на машину смотрит.
– Мам! – сказала Ася. – Ей семьдесят шесть!
– Я знаю, сколько ей.
– Она же не сама это придумала!
– Она это привезла ко мне в дом, – сказала я. – В зелёной папке.
Ася заплакала и вышла на лестницу.
Алёна взяла мать под руку у самой двери – первый раз на моей памяти взяла.
– Спасибо, сестричка, – сказала она. – Век не забудем.
– Не забывайте.
Дверь закрылась. Я слышала, как они спускаются: сначала быстро, потом на втором этаже остановились и о чём-то заговорили вполголоса, и снова пошли.
Я осталась стоять посреди комнаты.
В окно было видно, как они садятся в машину. Мать оглянулась на подъезд, и я отступила от стекла.
Потом я собрала со стола три листа, сложила их обратно в картонную папку и убрала папку в ящик с документами, к договорам на аренду цеха. Руки у меня были спокойные. Я поставила чайник, села на табуретку и услышала, как в доме тихо – по-настоящему тихо, без чужого голоса за стеной. Впервые за неделю я не ждала звонка.
Телефон молчал весь вечер.
Костя так и не позвонил.
С того воскресенья прошло три недели.
Мать не звонит. Ася ездит к ней по субботам и возит ей творог и таблетки – покупает со своей зарплаты, я не спрашиваю сколько. Тётя Люся написала мне в личные сообщения длинное письмо про то, что кровь не вода, и удалила его через час, но я успела прочитать.
В прошлое воскресенье я шла с рынка мимо дома на Строителей. Под окнами стояла серая машина с картонными номерами, и Костя протирал её тряпкой со стороны водителя. Он выпрямился, увидел меня и ничего не сделал. Ни руки не поднял, ни отвернулся.
Я прошла мимо и ничего не почувствовала. Ни злости, ни жалости. Я думала, что будет хотя бы больно, а внутри было пусто и ровно, как на выглаженной простыне.
Свадьба у Аси в сентябре. Бабушку она позвала и место ей за столом оставила – рядом с собой, слева.
Вечером я вышла вынести мусор и увидела у нашего подъезда такси. Мотор работал, фары горели, на заднем сиденье сидела чужая женщина и смотрела в телефон. Я постояла, посмотрела, как она расплачивается сама, и пошла домой.
Забытая дата