Тамара Петровна узнала цену этого ресторана раньше, чем познакомилась с невесткой как следует. Двести десять тысяч задаток. За зал. Просто за то, что в нём поставят столы.
— Лен, ну двести десять только аванс, — сказала она тогда, прямо в прихожей, не сняв ещё пальто. — А всё вместе во что встанет?
— Мам, — Серёжа дёрнул её за рукав. — Не надо.
Невестка стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и смотрела спокойно. Слишком спокойно для девочки, которую при ней же считают деньги.
— Около миллиона двухсот, Тамара Петровна, — сказала она. — Родители знают. Всё в порядке.
Миллион двести. Тамара Петровна это число потом носила в себе три недели и доставала перед каждой роднёй.
Она ведь не со зла. Это важно понять. Она всю жизнь считала. На себе экономила, на отпуске экономила, Серёжке на куртку зимнюю по две зарплаты откладывала, когда отец ушёл и алименты приходили раз в полгода копейками. Она знала цену рублю так, как эта девочка с её родителями-инженерами знать не могла. И когда видела, как чужие деньги жгут на цветы, которые завянут к утру, — внутри всё переворачивалось.
— Леночка, — начала она в следующий раз, уже мягче, за чаем. — Я ж не лезу. Я подсказать. Вот цветы эти живые. Пять тысяч букет, ты говорила?
— Восемь.
— Восемь! — Тамара Петровна прижала ладонь к груди. — Восемь тысяч за то, что завянет через день. Я тебе из искусственных такие сделаю — от настоящих не отличишь, у меня соседка Валя делает, золотые руки. И денег ноль.
Лена помолчала.
— Спасибо. Цветы будут живые.
Вот это «спасибо, нет» Тамара Петровна слышать не умела. В нём не было крика, не было хамства — а было что-то хуже. Стена. Гладкая, вежливая стена, об которую её, мать, расшибали.
Она зашла с другой стороны.
— А ресторан? Зачем вам этот, на набережной? У меня Зинаида Аркадьевна, помнишь, я говорила, столовую держит при заводе. Зал на восемьдесят человек, всё чистенько, готовят по-домашнему. Она нам по знакомству за триста накроет. На всё! Не на аванс — на всё!
— Тамара Петровна. — Лена поставила чашку. Поставила тихо, но Тамара Петровна почему-то замолчала. — Мои родители выбрали ресторан. Это их подарок. Решение принято.
— Их подарок, — повторила Тамара Петровна. И вот тут кольнуло. Их. Не наше. Не семьи. Свадьба сына — а её, мать, в эту свадьбу пускают, как гостью с краю стола.
Серёжа молчал. Серёжа всегда молчал в нужный момент — этому она его, видимо, сама научила, всё боялась лишний раз голос повысить на безотцовщину.
Платье она принесла на финальном сборе, за неделю.
Несла его через весь город в чехле, на электричке, прижимала к себе, чтоб не помялось. То самое, в котором сама замуж выходила в девяносто третьем. Атлас, ручная вышивка по корсажу — мать её, покойница, бисером выкладывала, по бусинке, ночами. Тогда такое платье стоило как полмашины. Его берегли. Его не продали даже в самые голодные годы, когда продавали всё.
— Леночка, — она расстегнула чехол прямо в гостиной, и атлас лёг ей на руки, тяжёлый, кремовый, чуть пожелтевший у ворота. — Я тебе самое дорогое. Примерь. Тут только в талии ушить. Это ж история, это ж не из магазина тряпка.
Лена смотрела на платье. Долго. И Тамара Петровна в эту секунду почти поверила, что вот сейчас — получится. Что девочка поймёт.
— Оно очень красивое, — сказала Лена. — Правда. Спасибо, что принесли. Но я выхожу замуж в своём.
Тамара Петровна стояла с протянутым платьем, как нищенка с протянутой рукой.
— В своём, — выговорила она. — Понятно.
Платье вдруг стало тяжёлым, оттянуло руки. Она его сложила. Сложила обратно в чехол, медленно, и тридцать лет легли туда же, в шелест атласа.
— Я ж от сердца, — сказала она. — А вы тут все… с вашим миллионом.
— Мама. — Серёжа наконец подал голос. — Перестань.
— А что я сказала? Я что — плохого хочу? — И вот тут её прорвало, тихо, без крика, но прорвало. — Я всю жизнь на тебе экономила, чтоб ты человеком вырос, а теперь смотрю, как чужие люди швыряют миллионы, и слова сказать не моги! Я тебе мать или мебель в этом доме?
— Тамара Петровна. — Лена не повысила голос. Ни на ноту. — Вы хорошая мать. Я это вижу. Но это наша свадьба. Не ваша.
Не ваша.
Два слова. Тамара Петровна забрала чехол, надела пальто и ушла, не допив чай. На электричке всю дорогу держала платье на коленях и смотрела в чёрное окно. За окном летел чужой богатый город, где её сын теперь будет жить непонятной ей жизнью, а она останется со своей экономией, со своей Валей, делающей цветы из лент, со своими отложенными по бусинке тридцатью годами.
Свадьба была через неделю. Тамара Петровна не пошла.
То есть — она собиралась. Купила туфли, синие, на устойчивом каблуке, чтоб ноги не отекли. Платье отгладила. А утром позвонила Зинаиде Аркадьевне и сказала, что приболела сердцем. Сердце и правда стучало неровно — но не от болезни.
Она сидела дома, в день свадьбы сына, и смотрела на телефон. И знала уже, что будет делать дальше. То единственное, что ей оставалось, чтоб не чувствовать себя выброшенной.
Она пошла по родне.
К сестре Гале — первой.
— Галь, ну ты представляешь. Миллион двести. На один вечер. Цветы по восемь тыщ. А мой Серёжка теперь в долгах будет сидеть, в ипотеке, и эту роскошь отрабатывать. Я ж пыталась! Я по-людски хотела, по-человечески, чтоб без понтов. А меня там… за человека не сочли. Слова сказать не дали. Платье материно принесла — кривятся.
Галя ахала и подливала чай. Галя была хорошая, верила.
К свахе Нине Тимофеевне — второй.
— Пафос такой, Нин, ты б видела. Я-то на свадьбу не пошла, плохо мне стало — а как тут не станет, когда на твоих глазах семью в кабалу загоняют? Молодая-то с гонором. Родители ей всё, всё — а она нос дерёт. Сыночек мой голодать будет из-за её капризов, помяни моё слово.
Нина Тимофеевна кивала. Но как-то реже, чем Галя.
К троюродной Свете — третьей.
И тут что-то пошло не так.
— Теть Том, — сказала Света, ставя перед ней варенье. — А вы откуда знаете, что миллион двести? Вы ж на свадьбе не были.
Тамара Петровна запнулась.
— Так Серёжа же говорил. Лена при мне считала.
— А что они в долги влезли — тоже Серёжа сказал?
— Это и так понятно! Такие траты!
Света помолчала. Помешала варенье ложечкой.
— А мне Серёжа на той неделе говорил, что родители Лены всё своё отдали, что они с Леной ни копейки не должны. Что им даже на квартиру помогли. — Света подняла глаза. — Теть Том, а вы платье-то правда принесли? Серёжа сказал, вы маму Ленину так платьем своим обидели, что та чуть не плакала. Будто нарочно перед самой свадьбой.
Тамара Петровна сидела с ложкой варенья и не могла её донести до рта.
— Кто обидел? Я? Я ж от сердца…
— Ну вот и они от сердца. — Света пожала плечами. — Свои деньги, своя свадьба. Вы-то чего считаете чужой карман, теть Том? Обидно слышать, честно. Не своё считаете.
Не своё.
Те же два слова, что и у невестки. Только теперь — из уст троюродной Светки, которую Тамара Петровна на руках качала.
Она ушла от Светы, не доев варенье. И варенье в этот день у неё не лезло, и чай не лез, и сердце стучало уже по-настоящему неровно.
Вечером позвонил Серёжа.
— Мам. Я всё знаю. Света позвонила. И Нина Тимофеевна. — Голос ровный, усталый. Этой ровности он, выходит, у жены научился. — Зачем ты ходишь и про долги рассказываешь? Нет никаких долгов. Лена плакала.
— Серёж, я ж за тебя…
— Ты за меня перед роднёй стыдно сделала. Ленины родители теперь думают, что мы их за глаза грязью поливаем. — Пауза. — Не звони пока. Остынь. И мы остынем.
Гудки.
Тамара Петровна положила трубку и осталась сидеть в темноте кухни, под лампой, которую так и не включила.
Вот и всё. Хотела как лучше. Хотела семью сберечь, копейку сберечь, сына от чужого гонора уберечь — а вышло, что она же и виновата. Всегда она. Всю жизнь она тянула, считала, экономила — а теперь даже это поставили в вину.
Несправедливо.
Это слово грело её и злило одновременно. Чужие деньги жечь — это можно, а правду сказать — нельзя. Платье материно, по бусинке вышитое, — это «обидела», а тряпку из магазина за сто тысяч надеть — это «своё, не лезьте».
Прошло три недели.
Серёжа с Леной уехали в свадебное — родители подарили путёвку, разумеется. Галя по-прежнему ахала и была на стороне сестры — на Галю всегда можно положиться. А вот Нина Тимофеевна на общем дне рождения подсела и сказала тихо:
— Том. Ты язык-то попридержи. Светка по всей родне разнесла, как ты невесткину мать платьем срамила. Тебя ж теперь самой за глаза обсуждают.
Зинаида Аркадьевна со своей столовой, узнав, что свадьбу справили на набережной за миллион, обиделась — будто Тамара Петровна лично её обнесла заказом, — и перестала здороваться.
А Серёжа позвонил один раз. Поздравить с днём ангела. Сухо. И трубку первый положил.
Тамара Петровна всё это перенесла стойко. Она вообще была стойкая — жизнь научила. И вывод сделала только один, тот же, что делала всегда: люди неблагодарные. Сделай им добро, экономь для них, душу вынь — а они тебе же в лицо плюнут. И невестка эта ещё себя покажет, попомните. Гонор до добра не доводит.
Она достала из шкафа чехол с платьем — тем самым, кремовым, с бисером по корсажу, — встряхнула его, осмотрела придирчиво на свет, нет ли где моли, и повесила обратно в самую глубину, за зимние пальто, где темно и не достанет солнце.
— Тридцать пять лет кормили, а он дачу требует! — отец впервые отказал сыну-паразиту, и тот показал своё истинное лицо