– Ключи на стол, мы теперь сами, – сказал зять. Я выставила его за дверь в одних носках

Я стояла на табуретке и цепляла к карнизу последний крючок, когда Стас, гражданский муж дочери, сказал, что шторы больничные.

– Как в процедурке, честное слово. – Он щёлкнул их на телефон. – Кристин, это ж зелёнка.

– Это оливковый, – сказала я. – Кристина сама выбирала. По образцу, в салоне.

Дочь сидела на новом диване, подложив подушку под поясницу. Седьмой месяц, отёки, ей всё было не так.

– Мам, я по картинке выбирала. На картинке они светлее.

Я слезла с табуретки и отнесла её на кухню. Шторы висели ровно, складка к складке, и перевешивать их я не собиралась.

Из кухни мне навстречу вышла Тамара Ильинична, мать Стаса, с телефоном на вытянутой руке. Она снимала всё подряд: плиту, вытяжку, холодильник, меня с табуреткой.

– Девочкам в группу скину, – сказала она. – Пусть посмотрят, какое мы детям гнёздышко свили. Стасик, покажи шкаф.

– Шкаф я сам собирал, – сказал Стас и похлопал по дверце. – Два вечера угробил.

Сборщик из мебельного ушёл от меня в прошлую пятницу в девятом часу. На подоконнике он оставил пакетик с лишними шурупами.

– Мам, коробки на балконе потом разберёшь? – спросила Кристина с дивана. – Мне наклоняться нельзя. И пол бы протереть, тут в ботинках ходили.

– Протру, – сказала я.

Стас подошёл ко мне уже без улыбки. Встал в дверях кухни и загородил проход плечом.

– Инна Сергеевна, тут такое дело. Запасной ключ вы нам оставьте. Мы теперь сами, своей семьёй. Взрослые люди.

– Ключ останется у меня, – сказала я.

– Это ещё зачем?

– Потому что квартира пока на мне. Родит Кристина – переоформлю на неё. Подарю, как обещала.

Тамара Ильинична опустила телефон.

– А Стасик как же? – спросила она. – Он же отец, Инна.

Я не ответила. Взяла с подоконника пакетик с шурупами и вложила Стасу в ладонь.

– Это от шкафа, – сказала я. – Сборщик забыл. Пусть у тебя лежат, раз ты собирал.

Тамара Ильинична поджала губы. Стас посмотрел на пакетик, потом на мать и покраснел так, что стало видно даже сквозь щетину.

– Кристин, у тебя мать всегда такая? – спросил он.

– Мам, ну зачем ты, – сказала Кристина. – Он же старался.

Пакетик Стас сунул в карман спортивных штанов и ушёл на балкон курить. Фотографии Тамара Ильинична всё равно выложила. С подписью «Наш подарок детям».

Вечером, уже в маршрутке, у меня звякнул телефон. Кристина прислала ссылку.

«Мам, вот эту коляску хочу. Только эту, другие даже не смотри».

Ссылку я открыла за две остановки до своей. И свою проехала.

Через две недели я привезла пелёнки. Двадцать штук, фланель и ситец, каждая проглажена с двух сторон, как меня учила мать.

В прихожей уже стояла коробка с коляской. На боку белела наклейка магазина: 62 490.

– Зачем ты их гладишь? – Кристина подцепила верхнюю пелёнку двумя пальцами. – Сейчас никто не гладит, мам. Есть одноразовые.

– Я глажу, – сказала я и убрала стопку в шкаф, на среднюю полку.

Тамара Ильинична пришла к обеду с тортом. Торт она поставила на тумбочку, а сама нагнулась к коробке и прочитала наклейку.

– Шестьдесят две тысячи? – Она выпрямилась и посмотрела на меня так, будто это я её обсчитала. – За коляску? Инна, вы в своём уме? Я Стасика в сидячей за три копейки катала, и ничего, вон какой вырос.

– Кристина хотела эту, – сказала я. – У неё люлька на амортизаторах.

– Мне эта нравится, – сказала Кристина. – И это моя коляска, между прочим. Не ваша, Тамара Ильинична.

Стас вышел из комнаты, почёсывая живот, и сразу понял, о чём речь.

– Да ладно, мам, – сказал он. – Инна Сергеевна же всё равно копила. Для внука ж.

– Копила, – сказала я. – Одиннадцать лет. В сентябре я закрыла вклад, и девушка в банке два раза переспросила, точно ли закрываем полностью.

– Ну вот, – обрадовался Стас. – Значит, было что закрывать.

Тамара Ильинична отрезала себе торта, села на диван и похлопала по сиденью рядом с собой, как у себя дома.

– Инна, мы тут со Стасиком прикинули, – сказала она. – Выписку будем отмечать здесь, у детей. Человек двадцать, наших и ваших. Стол нужен хороший, чтобы не стыдно. Вы же поможете? Мы-то тоже вложились, полотенца вон подарили, целый набор.

Набор висел в ванной. Четыре полотенца, на одном дырка от ценника.

– Стол накрывайте сами, – сказала я. – Коляску я купила, квартиру я купила. Застолье – ваше, Тамара Ильинична.

– Инна Сергеевна, ну вы чего, – сказал Стас. – У нас ребёнок на подходе.

– Вот именно. И коммуналку с этого месяца платите сами. – Я достала из сумки квитанцию и прижала её магнитом к холодильнику. – Тут всё написано, куда и сколько.

Стас смотрел на квитанцию так, будто я повесила туда повестку.

– Мам, ты опять всё за нас решаешь, – сказала Кристина. – То купила, то не купила, то плати, то не плати. У тебя всё с условием.

– А у тебя без условий? – спросила я.

Кристина отвернулась к окну. Тамара Ильинична доела торт и про стол больше не заговаривала. Заговорил Стас, уже в прихожей, когда я обувалась.

– Мы вас, Инна Сергеевна, на выписку всё равно позовём, – сказал он и распахнул мне дверь. – Вы же бабушка.

Через полтора месяца, в ночь на пятницу, в начале четвёртого, позвонила Кристина.

– Мам, у меня началось. Стас скорую вызвал, едем.

Утром пришла фотография: крошечный свёрток в казённой пелёнке и бумажка с цифрами, 3 540 и 52. Мальчик.

Стасу я позвонила в обед, поздравить. Он не взял трубку. Не взял и вечером.

В субботу утром я поехала в квартиру с двумя сумками. Выписку обещали на понедельник, и я хотела успеть всё: вымыть окна, постирать бортики для кроватки, прокипятить бутылочки.

Музыку я услышала ещё с лестницы. Бухало так, что дрожала дверь.

Я открыла своим ключом.

В прихожей пахло куревом и чем-то кислым. Коляска стояла посреди коридора, и из её люльки торчало горлышко пустой бутылки. На новом диване, прямо в кроссовках, спал незнакомый парень. На балконе курили двое.

Стас сидел на кухне без футболки, в спортивных штанах и носках.

– О! – Он поднялся, придерживаясь за стол. – Мужики, это тёща! Инна Сергеевна! У меня сын, Инна Сергеевна! Сын!

– Поздравляю, – сказала я и выдернула из розетки колонку. – Гости, на выход. Пять минут.

– Бабуль, ну мы ж отмечаем, – сказал рыжий с балкона.

Я не стала ему отвечать. Я смотрела на стол.

Скатерти на столе не было. Вместо неё лежали мои пелёнки, те самые, глаженые с двух сторон. На верхней стояла открытая банка шпрот, и масло уже проступило сквозь ситец жёлтым пятном.

Я взяла банку, отнесла в мусорное ведро и выдернула пелёнку из-под тарелок. Тарелки съехали, одна упала и раскололась.

– Пять минут, – повторила я. – Потом вызываю полицию.

Гости собирались недолго. Спящего с дивана растолкали и увели под руки. Рыжий на прощание сказал, что тёщи у всех одинаковые, и хлопнул дверью.

– Вы чего раскомандовались? – Стас шёл на меня, покачиваясь. – Это мой дом. Я сына обмываю, имею право.

– Кристина в роддоме, – сказала я. – Ей вторые сутки. А ты тут шпроты на пелёнках ешь.

– Да мне Кристя сама разрешила! – Он полез в карман, долго тыкал пальцем в экран и сунул мне телефон. – Нате. Читайте, раз не верите.

Я прочитала.

Сообщение пришло в пятницу, в 23:14, из роддома. «Отмечай, зай, ты заслужил. Мама в субботу приедет, всё отмоет».

Моя дочь в тот самый день, когда родила, сама разрешила ему гулянку в квартире, купленной для её сына. И заранее распорядилась мной. Как тряпкой, которая всегда висит на одном и том же крючке.

Я положила телефон на стол экраном вниз.

– Вот так, – сказал Стас. Он будто протрезвел от собственной правоты. – Ключи на стол – и езжайте домой, Инна Сергеевна. Сами уберём. Мы теперь сами.

– Ключ останется у меня, – сказала я.

– Отдайте, я сказал.

Он схватил меня за запястье, а второй рукой полез в карман моего пальто, где звякнула связка. Я дёрнулась. Он рванул сильнее, к себе, и я ударилась бедром об угол стола.

Я ударила его по лицу. Ладонью, со всего маху. Рука потом горела до самого вечера.

Стас отпустил меня и схватился за щёку.

– Вы больная? – У него побелели губы. – Вы на меня руку подняли? Да я на вас заявление напишу!

– Пиши, – сказала я. Сняла с вешалки его куртку, вынула из кармана его связку ключей, взяла со стола телефон и вынесла куртку с телефоном на площадку. – Иди, Стас.

– Никуда я не пойду! Это мой дом!

– Дом мой. По документам мой. Кристине я его подарить ещё не успела. Иди, или я звоню в полицию, и ты им расскажешь, кто ты тут такой.

Он постоял. Потом шагнул за порог, за курткой, в одних носках.

Я закрыла дверь и повернула замок на два оборота.

Кроссовки я выставила ему через минуту, приоткрыв дверь на цепочку. Он уже кричал в телефон:

– Мам! Мам, она меня выгнала! Она меня ударила!

Он колотил в дверь минут десять. Потом приехала Тамара Ильинична, и я слышала, как она причитает на всю лестницу. Потом загудел лифт.

Я стояла посреди кухни и слушала, как гудит холодильник. В квартире впервые с того дня, как я получила ключи, не было никого, кто бы ждал, что я уберу за ним. Я собрала пелёнки в таз и залила холодной водой. Масло отстирывается, если не ждать.

Телефон зазвонил, когда я домывала пол в прихожей. На экране было «Кристина».

– Мам, ты что сделала? – спросила она вместо «здравствуй».

В понедельник у роддома мело так, что шарики у Стаса легли на бок. Он стоял у крыльца рядом с Тамарой Ильиничной и коляской. Той самой: в воскресенье они приезжали за вещами, я открыла им и стояла в дверях, пока Стас молча носил пакеты. Коляску он вынес последней.

Я привезла букет и голубой конверт для выписки, с медвежатами, купленный ещё в ноябре. Встала чуть в стороне.

Медсестра вынесла свёрток в жёлтом одеяле.

– Папа кто? – спросила она. – Забирайте Матвея Станиславовича.

Имя внука я узнала от медсестры.

Стас принял свёрток. Следом вышла Кристина, бледная, в расстёгнутом пуховике. Увидела меня и остановилась на ступеньке.

– Ты зачем приехала? – спросила она.

– На внука посмотреть, – сказала я. – Конверт вот привезла.

– У нас есть конверт. Тамара Ильинична купила.

Тамара Ильинична шагнула ко мне, придерживая шапку.

– Инна, давайте без сцен, люди смотрят, – сказала она. – Извинитесь перед Стасиком, и забудем. Мужик сына обмывал, дело святое, а вы ему по лицу.

– Он схватил меня за руку, – сказала я.

– Подумаешь, за руку! – Тамара Ильинична обернулась к сыну, ища поддержки. – А вы его при друзьях!

– Ты подняла руку на отца моего сына, – сказала Кристина. – Я сутки как родила, а ты его на лестницу. В носках.

– Ты сама ему написала, что я приеду и всё отмою.

– Написала. И что? – Кристина даже не смутилась. – Ты бы и отмыла. Тебе же нравится, когда без тебя никто шагу ступить не может. Ключ не отдаёшь, квартиру не переписываешь, шторы твои, пелёнки твои.

– Шторы ты выбирала, – сказала я.

– Ты нам не квартиру купила, мам. Ты нас купила.

Стас молчал и покачивал свёрток. Щека у него была обычная, а смотрел он мимо меня.

– Извинишься перед Стасом – будешь видеть Матвея, – сказала Кристина. – Не извинишься – не будешь. Выбирай.

Медсестра всё ещё стояла на крыльце. Двое мужчин с цветами у соседней машины перестали разговаривать.

– Извиняться я не буду, – сказала я.

Кристина кивнула, как будто другого и не ждала. Расстегнула сумку, достала свою связку ключей с плюшевым брелоком и протянула мне.

– Тогда забирай. Жить мы там не будем. Поживём у Тамары Ильиничны, пока своё не снимем.

Я взяла. Брелок был тёплый от её руки.

– Квартира будет стоять, – сказала я. – Придёшь – открою. Придёшь одна, с Матвеем.

– Не приду.

Тамара Ильинична уже складывала коляску в багажник такси. Стас сел назад со свёртком, Кристина – рядом. Дверца хлопнула.

Внука я так и не подержала. Видела только край одеяла, жёлтый, в утятах. Голубой конверт с медвежатами я отдала медсестре. Она сказала, пригодится.

Квартира простояла пустой до осени. Соседка по площадке дважды спрашивала, не сдаю ли, есть хорошие люди, семейные. Я не сдала. В шкафу на средней полке лежали пелёнки, и пускать к ним чужих я не могла.

В сентябре, в воскресенье, мне позвонили в дверь в восьмом часу утра. Я открыла в халате.

На площадке стояла Кристина. Худая, в Стасовой толстовке, с ребёнком в переноске на груди и спортивной сумкой на плече.

– Мам, – сказала она. – Можно?

Я не отодвинулась. Я ждала.

– Он ушёл, – сказала Кристина. – Ещё в июле. К девушке с работы. Карту мою забрал, на неё детские приходили. Я думала, вернётся. А вчера Тамара Ильинична сказала, что у неё не общежитие.

– А коляска? – спросила я.

– Тамара Ильинична продала. На «Авито». Сказала, Матвей всё равно из люльки вырос.

Ребёнок у неё на груди завозился. Кристина переступила с ноги на ногу и опустила глаза.

– Прости меня, мам. Ты была права.

Я отошла от двери.

Матвей на руках у меня сразу расплакался, выгнулся и потянулся к матери. Он меня не знал. Восемь месяцев, а бабушку видел первый раз.

В квартиру мы поехали в тот же день. Я открыла своим ключом. Кристина постояла в прихожей и посмотрела на шторы.

– Оливковые, – сказала она. – Я думала, ты их сняла.

Я отдала ей связку с плюшевым брелоком, ту, что она вернула мне у роддома. Запасной ключ остался у меня в кармане.

Вечером у Кристины зажужжал телефон. Она прочитала, отвернувшись, но я успела увидеть имя: «Стас». И строчку под ним: «В субботу заеду, сына посмотреть». Она не ответила. И не удалила.

Может, и надо было тогда просто отмыть квартиру и промолчать.

Кристина достала из шкафа пелёнки, разложила мою старую гладильную доску и стала гладить. С одной стороны.