– Это что, опять курица?
Эдик держал крышку на весу, будто под ней могло что-то поменяться.
– Курица, – сказала я. – Грудка.
– Грудка. – Крышка легла обратно со звоном. – Синяя какая-то. Я тебе утром писал: возьми телятину.
Писал. В восемь ноль девять, когда я стояла в маршрутке и держалась за поручень двумя пальцами.
– Телятина была, – сказала я. – Я посмотрела на ценник и пошла дальше.
– То есть мяса мы уже позволить не можем.
Я выложила на стол хлеб, творог, две пачки гречки, яйца. Он смотрел, как принимают товар на складе.
– Рит. Я с пяти дома. Я есть хочу, а не гречку.
– В холодильнике грудка. Двадцать минут – и будет ужин.
– Двадцать минут, – повторил он и сел, вытянув ноги через весь проход. – Ты на мне экономишь, что ли?
Я включила плиту. Масло зашипело раньше, чем я успела ответить.
– Я купила всё, что было в списке. Кроме одного.
– Список, – он усмехнулся. – У нормальных людей жена спрашивает, чего мужу хочется. А не список.
– У нормальных людей.
– Вот у Гоши жена по воскресеньям плов на кости делает. На кости, Рит. А ты?
– А я по воскресеньям сдаю отчётность за три конторы.
– Отчётность у неё.
Он полистал телефон и повернул экран ко мне. Лодка на фоне камышей, кто-то в комбинезоне держит щуку.
– Вот такой мотор надо. Четыре силы. Тогда и на дальние ямы можно.
– Можно.
– «Можно», – передразнил он. – Ты вообще меня слышишь?
Грудка шкворчала. Я перевернула её и подумала, что за девять лет ни разу не слышала вопроса, чего хочется мне. Квартира эта мне от бабушки. Он въехал сюда с одной сумкой и коробкой блёсен.
– Слышу. Мотор, четыре силы.
– Ну вот видишь. – Он смягчился сразу, как всегда, когда ему отвечали его же словами. – А телятину завтра возьмёшь. Мать придёт в выходные, надо нормально.
Я пошла в прихожую снимать сапоги. Правый снимала осторожно, как последние недели: подошва отходила у носка, и вода набиралась внутрь. Носок был мокрый до пятки.
– Ты чего там застряла? – крикнул он из кухни.
– Сапог протекает.
– Да брось. До весны доходишь.
Я поставила сапог к батарее. Вернулась, выключила плиту и положила полотенце на стол.
– Готовить второй раз я не буду, – сказала я. – Грудка на сковороде. Фарш в морозилке. Соль там, где и вчера.
– В смысле?
– В прямом. Я поела в обед.
Он смотрел на меня снизу вверх, и на лице у него было настоящее удивление – как у человека, которому машина вдруг ответила голосом.
– Ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно.
Я ушла в комнату и закрыла дверь. Он погремел крышками, хлопнул дверцей холодильника, потом стало тихо. Через стену я слышала, как он диктует адрес и просит домофон не набирать, а позвонить.
В двадцать минут двенадцатого телефон на тумбочке засветился. Банк сообщал, что с моей карты оплачен заказ в «Хинкальной на Садовой». Сумму я смотреть не стала.
В субботу Алиса приехала к одиннадцати.
Она открыла холодильник раньше, чем сняла куртку, достала йогурт и села на подоконник.
– Тёть Рит, а за квартиру сегодня кинешь? Хозяйка с утра пишет.
– Двадцать восемь?
– Ну да. Она с января тридцать хочет, но я ещё поторгуюсь.
Из комнаты донеслось:
– Кинет, кинет. Ты ешь давай.
Алиса просидела двадцать минут, рассказала про зачёт, про подругу, которая едет в Сочи, и ушла, не закрыв за собой дверцу шкафчика. Отца она обняла в коридоре. Мне помахала.
В полдень позвонила Нелли Борисовна. Я вытирала стол и ответила на громкой связи.
– Риточка, я в «Причале» была. Зал двадцать девятого с четырёх, они просят подтвердить до понедельника.
– Подтвердить что?
– Ну как что. Что мы берём. Там задаток, без задатка не держат.
– Нелли Борисовна, мы с Эдуардом про это ещё не говорили.
– А что тут говорить? – Она засмеялась в трубку. – Семьдесят лет один раз бывает. Я и список составила, двадцать два человека, тётю Валю из Клина записала, она поездом приедет.
Было слышно, как она перебирает бумажки у себя на кухне.
– Я перезвоню, – сказала я.
– Ты только не тяни. У них декабрь уже расписан, а ноябрь на честном слове стоит.
Трубку она положила первой. Эдик выглянул из комнаты.
– Мать звонила? Всё нормально?
– Всё нормально, – сказала я и вытерла стол второй раз.
Жанна зашла через час – привезла банки, которые полгода стояли у неё на балконе. Пальто не сняла, села на табуретку и слушала, как я объясняю про студию, залог и январь.
– Двадцать восемь тысяч в месяц за студию, – сказала она. – И платишь ты. Не отец.
– У отца тысячи разлетаются.
– Рит.
– Что «Рит»? Девчонка не виновата.
– Девчонка не виновата, – согласилась Жанна. – А ты виновата?
Я убрала банки под раковину и не ответила.
– Квартира твоя, – сказала сестра. – Собери ему сумку, поставь у двери и открой. Одна ночь – и потом тишина.
– Не могу.
– Почему?
– Потому что я не хочу стоять в прихожей и смотреть, как взрослый мужик складывает носки в пакет.
Жалко его не было. Смотреть на это я бы не смогла – вот и всё.
Жанна ушла в половине второго. Эдик вышел на кухню сразу, как хлопнула дверь, будто ждал за углом.
– Рит, скинь три тысячи. Мы с Гошей в воскресенье на канал.
– А твоя зарплата?
– Моя зарплата – смех, ты же знаешь. Пятьдесят пять. Из них бензин, обеды, мелочи. Разлетается.
– А моя не разлетается?
– Твоя – это наша, – сказал он и взял из вазочки печенье. – Мы же семья.
Я села напротив.
– Квартплата – с моей карты. Интернет – с моей. Продукты – с моей. Страховка на твою машину в апреле – с моей. Резина зимняя – с моей. Абонемент твой в бассейн, куда ты сходил четыре раза, – с моей. Студия Алисы – с моей.
– Ну начала.
– Я не начала. Я перечислила.
– И что теперь? Каждую копейку припоминать будешь?
– Я не припоминаю. Я называю вслух.
Телефон у него в руке зазвонил, на экране высветился банк. Он сбросил.
– Достали! Второй день названивают. Скажи им, чтоб отвязались.
– Это по зарплатному проекту, – сказала я. – Я заявление отнесла третьего числа.
– Вот и отнеси ещё раз, пусть подавятся.
Он сунул телефон в карман, взял из вазочки второе печенье и сказал уже от дверей:
– Так три тысячи скинешь? До понедельника.
– Нет.
– Чего?
– Нет, – повторила я. – С первого числа продукты и бензин – твои. Квартира, интернет и Алиса – мои. Остальное сам.
Он постоял в дверях, посмеялся – коротко, на выдохе, как смеются над неудачной шуткой, – и ушёл в комнату. Через минуту я услышала через дверь:
– Мам, ты не представляешь, что она мне выдала.
Вечером в дверь позвонили. Нелли Борисовна стояла на пороге с тортом в коробке.
Торт был «Птичье молоко», перевязанный лентой.
– Риточка, чай будешь ставить? – спросила свекровь, снимая сапоги. Сапоги у неё были новые, лаковые, на низком ходу.
Я поставила чайник. Она села во главе стола, разрезала торт на шесть кусков, хотя нас было трое, и начала с главного.
– Двадцать девятого. Семьдесят. Я в «Причале» договорилась, зал на двадцать два человека, с четырёх до девяти. Меню я уже выбрала, там всё по-людски: закуски, горячее на выбор, и торт свой можно принести.
– Хорошо, – сказала я.
– Стол за тобой, Риточка. Ты же у нас с головой, ты всё умеешь.
– Нелли Борисовна, а кто платит?
Она посмотрела на меня поверх чашки. Взгляд был спокойный, даже ласковый.
– Ну а кто у нас в семье зарабатывает.
Эдик в это время стоял у окна и щёлкал зажигалкой, хотя дома не курил.
– Мать семьдесят раз в жизни не празднует, – сказал он в стекло.
– Вот именно, – кивнула свекровь. – Семьдесят раз не бывает.
Она отпила чай и заговорила о том, как тяжело ей было одной с мальчиком, как она тянула его на две ставки и как он с детства всё в дом.
– Мужа кормить – это не одолжение, – сказала она мне. – Это святое. Я Виктору сорок лет борщи варила и не считала.
– Я не считаю, – сказала я.
– Считаешь. – Нелли Борисовна поставила чашку. – Эдичка у меня с детства хозяйственный. Копит и копит. На книжке своей уже почти набрал, на лодку. Сам говорил.
Эдик перестал щёлкать зажигалкой.
– На какой книжке? – спросила я.
Свекровь посмотрела в коридор.
– Эдь!
– Мам, – сказал он от окна. – Ты чай пить пришла или что?
Я повернулась к нему. Он щёлкнул зажигалкой ещё раз и положил её на подоконник.
Нелли Борисовна засобиралась в девять. В прихожей она застегнула пальто, взяла меня за локоть и сказала тихо, по-родственному:
– Ты его не обижай. Мужики – они как дети.
Я собиралась сказать про «Причал» прямо там, в прихожей. Что зала на двадцать два человека не будет, во всяком случае за мой счёт. Она заплакала – не громко, а так, как плачут женщины, которые семьдесят лет всё делают правильно, – и я сказала: «Всё будет, не волнуйтесь». Задаток в «Причал», двадцать тысяч, ушёл с моей карты в понедельник утром. За четыре дня с карты ушло ещё дважды.
Дверь закрылась. Я вернулась на кухню, где на столе стояли четыре лишних куска торта.
– Сколько у тебя на книжке? – спросила я.
– Это мои личные, – сказал Эдик. – Я имею право.
– Девять лет ты говоришь, что твои пятьдесят пять разлетаются.
– Они и разлетаются. А что остаётся – моё. Я что, не могу себе отложить?
– Можешь. – Я убрала торт в холодильник. – Кафе я оплачу. А в понедельник ты положишь свою карту на этот стол, и мы посмотрим её вместе. Как я тебе свою показываю каждый месяц.
– Ещё чего.
– Тогда и я больше не покажу.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного.
В десять позвонила Алиса.
– Тёть Рит, тут дело такое. У нас на кафедре скидываются, по две тысячи с человека, на принтер.
– На принтер.
– Ну да. И куртку бы новую, старая совсем никакая. Но это потом, это не горит.
Из комнаты, не отрываясь от телевизора:
– Кинь ты ей, чего ты тянешь.
Я перевела. Алиса прислала сердечко и до утра больше не писала.
В понедельник на работе я вывела выписку по своей карте за год и сложила листы в папку. Двадцать четыре листа. До юбилея оставалось четыре дня.
В среду он встретил меня в прихожей с телефоном в руке.
– Рит, у тебя с картой что-то. Оплата не проходит.
– Что ты оплачиваешь?
– Мотор. Четыре силы, акция до пятницы, шестьдесят тысяч. Я в корзину положил, а оно пишет – отклонено. Третий раз уже.
Я поставила сумку на пол и не стала разуваться.
– Я её закрыла.
– В смысле закрыла? – Он засмеялся. – Ты позвонила, и её закрыли? Так открой обратно.
– Вчера закрыла. Счёта больше нет, открывать нечего.
Он всё ещё улыбался, но пальцы уже давили на экран, как будто дело было в экране.
– Рит, не смешно. Акция до пятницы.
Я прошла на кухню, положила папку на стол и открыла её.
– Садись. Я тебе почитаю.
– Чего почитаешь?
– Год. – Я нашла первый лист. – Январь: база «Тихая», двое суток – 12 400. Февраль: бар «Депо», четыре вечера, последний – 9 200. Март: спиннинг и катушка – 31 700. Апрель: страховка на твою машину – 14 800. Май: мангал, тент и «посидеть» у Гоши – 8 600. Июнь: палатка двухместная, ты в ней не ночевал ни разу, – 11 300. И так до ноября, двадцать четыре листа.
– Ты что, следила?
– Я смотрела свою собственную выписку.
Он сел. Впервые за вечер сел.
– Здесь нет одной строчки, – сказала я. – Сапоги за семь тысяч, ноябрь прошлого года. Их нет, потому что ты сказал: до весны доходишь. Я доходила два года.
– Ты сейчас из-за сапог всё это устроила?
– Я из-за строчек. Итог я не подводила. Двадцать лет свожу чужие ведомости, эту сводить не стала. Посчитай сам, тебе полезно.
Он отодвинул листы от себя – аккуратно, двумя пальцами, как отодвигают чужую тарелку.
– Ладно. Поговорили. Разблокируешь – и живём дальше.
– Зарплата с двадцать пятого приходит в другой банк, на новый счёт, – сказала я. – Заявление я отнесла третьего ноября, по закону – за пятнадцать дней до выплаты. Ты слышал, как мне звонили. Ты сказал, чтоб они подавились.
Он поднял голову. Вот теперь он меня слушал.
– Ты… ты что, всё это время…
– Карты, с которой ты живёшь, больше нет. Кафе двадцать девятого я оплачивать не буду.
– У матери юбилей послезавтра!
– У матери есть сын, – сказала я. – Он почти набрал на лодку.
Он встал так резко, что табуретка проехала по полу.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты меня без копейки оставляешь!
– Не без копейки. У тебя зарплата и книжка. Теперь это называется «твои деньги» и на них ты живёшь. Как я жила на свои.
– А Алиске, значит, будешь переводить?
– Первого числа Алисе уйдёт автоплатёж, – сказала я. – Как уходил.
– Ей платишь, а мне нет?! – Он ударил ладонью по столу, и листы разъехались веером. – Ей двадцать один год, она здоровая девка!
– Ей двадцать один, и она не моя. Тебе сорок семь.
Телефон зазвонил на столе. На экране высветилось: «Нелли Борисовна». Эдик взял трубку первым и поднёс к уху, не отводя от меня глаз.
– Мам, да. Да, сейчас. – Он протянул телефон мне. – Тебя.
– Риточка, я про торт, – сказала свекровь. – Свой нести или у них брать? У них дороже, зато с фигуркой.
– Нелли Борисовна, стол двадцать девятого я не оплачиваю, – сказала я. – Ни торт, ни зал, ни тётю Валю из Клина.
В трубке помолчали.
– Ты это сейчас мне говоришь? За два дня?
– Вам. За два дня.
– Мужа кормить – святое, – сказала она тихо. – А мать мужа, выходит, можно и в столовую.
– У Эдуарда есть книжка, – сказала я. – Вы сами говорили: почти набрал.
Она отключилась. Эдик забрал телефон у меня из руки и положил экраном вниз.
Я вынесла из комнаты чемодан. Собран он был ещё во вторник, стоял за дверцей шкафа, и утром я два раза проверила, не переложил ли кто.
– Ты куда?
– К Жанне. Ключи у меня свои, квартира тоже моя. До пятнадцатого января ты съезжаешь.
Он взялся за ручку чемодана. Я не отпустила.
– Эдь, – сказала я. – Отпусти.
Он отпустил. Стоял в коридоре в носках, с телефоном в руке, и на экране всё ещё висела корзина с мотором.
– Рит, ну хватит, – сказал он уже в спину. – Давай нормально поговорим. Я же ничего такого.
– Ужин в морозилке. Двадцать минут.
Дверь подъезда щёлкнула за мной. Жанна ждала у второго подъезда с включённой печкой. Я села, положила папку на колени и минуту не давала ей трогаться. Руки были холодные, будто я держала их в снегу. Первый раз за девять лет я никому не была должна ужин.
В восемь вечера он позвонил. Я не взяла.
Прошёл месяц.
Юбилей справили дома. Нелли Борисовна пекла сама, гостей было девять человек вместо двадцати двух, и «Причал» вернул задаток за минусом сбора — мне, на новый счёт. Мне она не позвонила ни двадцать девятого, ни после.
Эдик звонил каждый день первую неделю. Третьего декабря приехал к офису с хризантемами, ждал у крыльца до семи, и я вышла через двор. Двенадцатого он спросил по телефону, переведу ли я хотя бы на коммуналку – там полторы тысячи, ерунда. Я сказала: нет. После этого телефон замолчал.
На «Авито» висит объявление с его номером: спиннинг, катушка, эхолот – всё разом, торг уместен. Фотографии сделаны на нашей кухне, на клеёнке в горошек.
Алисе перевод ушёл первого. Она не написала.
Съехать он должен до пятнадцатого января. Ключи у меня, но что будет пятнадцатого, я не знаю.
Свечи она задула без меня. Я об этом не жалею. Почти.
В субботу я купила зимние сапоги. Семь тысяч, на меху, до колена. Я шла в них от магазина до метро по слякоти и ни разу не достала телефон из кармана.
Племяннику одобрили ипотеку, а первый взнос решили одобрить у меня