— Серёжа, на громкую поставь, я Иру тоже хочу слышать, — потребовал из телефона голос свекрови. — Ира, ты там?
— Здесь, Валентина Григорьевна, — Ирина как раз разбирала на кухне пакеты из «Ленты» и присела на табуретку у двери, своё вечное место.
— Мы к тебе на юбилей едем. Я, Лариса и Гена. Гена на машине привезёт, в пятницу утром будем.
— В пятницу? Юбилей же в субботу, а мы в пятницу оба на работе.
— А нам что, на коврике под дверью сидеть? Ключи оставите. Ты не суетись, Ира, мы люди неприхотливые. Нам много не надо.
Серёжа усердно кивал телефону, хотя мать его видеть не могла.
— Конечно, мам. Ждём. В воскресенье обратно?
— В воскресенье с утра. Я не в упрёк, Ира, но полтинник — дата серьёзная. Родня должна быть рядом.
Когда свекровь отключилась, Серёжа подвинул к жене чашку и стал ждать. Ирина положила ему две ложки сахара и размешала. Двадцать восемь лет одно и то же: Серёже две ложки, свекрови три, Ларисе заменитель, потому что Лариса «следит». Себе Ирина сахар не клала никогда.
— На два дня всего, Ир, — Серёжа отпил чаю. — Чего ты сразу лицо делаешь?
— Ничего я не делаю. Я считаю.
Считать Ирина умела, двенадцать лет главным бухгалтером в строительной компании. За столом в субботу должно было сидеть шесть человек, а выходило девять, и трое из них с ночёвкой.
— Может, им гостиницу снимем? Я оплачу, мне премию к юбилею обещали.
— Ты что! — испугался Серёжа. — Мама обидится насмерть. Скажет, родного сына в гостиницу выселили. У нас трёшка, всем места хватит.
Этот юбилей Ирина ждала с весны. Свои дни рождения она не отмечала лет двадцать: то Катя болеет, то ремонт, то у Серёжи на заводе сокращения, то ипотека, при которой каждая тысяча на счету. Ипотеку закрыли четыре года назад, в основном её премиями, а Катя вышла замуж и жила с Димой на другом конце города.
— В этот раз всё будет, как хочу я, — сказала Ирина ещё в апреле Свете, подруге со студенческих лет. — Дома, без ресторана, только свои. Утка с яблоками, буженина, медовик, красная рыба. И чтобы я ни разу из-за стола не вскочила.
— Ирка, ты — и не вскочишь? — засмеялась Света. — На это я посмотрю.
Свекровь Ирина видела раз в два-три года и каждый её приезд потом вспоминала как выездную налоговую проверку. Валентина Григорьевна тридцать лет проработала в районной школе, последние двадцать завучем, и до сих пор разговаривала со всеми так, будто они явились к ней без сменной обуви. Лариса, старшая сестра Серёжи, поддакивала матери во всём. Её муж Гена был человеком тихим и прожорливым, и это сочетание Ирину всегда немного настораживало.
В четверг Ирина отпросилась пораньше и до полуночи простояла у плиты. Запекла буженину в горчице с чесноком, собрала медовик, замариновала утку с антоновкой, чтобы та пропитывалась двое суток. Икру, сёмгу, хороший сыр и сырокопчёную колбасу она сложила на верхнюю полку холодильника и прижала к дверце магнитом из Анапы записку: «НА СУББОТУ! НЕ ТРОГАТЬ!»
Для гостей на нижней полке стояли кастрюля супа с фрикадельками, котлеты с гречкой и миска овощного салата. На крышку кастрюли легла вторая записка, крупными печатными буквами: «ГОСТЯМ».
— Ты как к осаде готовишься, — хмыкнул Серёжа, заглянув за водой.
— Я к юбилею готовлюсь. Первый раз в жизни, между прочим.
Напоследок она постирала руками новую блузку — белую, шёлковую, с перламутровыми пуговками, за семь тысяч двести. Продавщица велела перед первой ноской освежить её в прохладной воде, и блузка сохла на плечиках в ванной.
Гости приехали в двадцать минут седьмого утра. Гена посигналил под окнами так, что проснулся весь подъезд, а у соседки снизу зашёлся лаем той-терьер.
Валентина Григорьевна вошла, достала из пакета «Пятёрочки» свои тапочки и только тогда огляделась.
— Обои поменяли? Зря. Старые веселее были.
— Им пятнадцать лет было, мам, — Серёжа забрал у неё сумку.
— Хорошие вещи и по тридцать служат. Ира, это тебе.
Она торжественно вручила невестке трёхлитровую банку кабачковой икры.
— Своя. А то вы тут всё магазинное едите.
Лариса чмокнула брата, кивнула Ирине и сразу заняла ванную. Гена протиснулся следом с двумя сумками и баулом с наклейкой «Динамо», из которого торчал рукав чего-то клетчатого.
— Ирочка, мы там кое-что накидаем, — пропела Лариса из-за двери. — С дороги всё пропахло, сама понимаешь.
Ирина не очень понимала, но опаздывать было нельзя. Она быстро провела свекрови экскурсию по холодильнику.
— Вот это вам: суп, котлеты, салат. В морозилке пельмени. А верхняя полка на субботу, её не трогайте, пожалуйста.
— Ира, ну что ты со мной как с первоклассницей, — поджала губы свекровь. — Иди уже на свою работу.
«На свою работу» прозвучало как название сомнительного заведения.
На работе её ждал сюрприз. Что девочки из отдела что-то затевают, Ирина чуяла с понедельника, но никак не думала, что к обеду в переговорной соберётся пол-офиса. Роллы, фрукты, торт с цифрой «50», а на стене плакат из тридцати двух фотографий, которые Олечка, самая молодая бухгалтерша, тайком надёргала из архива корпоративов.
— Ирина Викторовна у нас двенадцать лет, — директор Павел Андреевич держал грамоту в рамке двумя руками, как поднос. — И за двенадцать лет ни одной проверки, после которой мне было бы стыдно смотреть налоговой в глаза. Премия уже на карте, можете проверять.
Все засмеялись, а Ирина покраснела, как школьница у доски.
— А можно я? — пискнула Олечка. — Я когда пришла, ошиблась в платёжке на полмиллиона. Ирина Викторовна на меня не накричала. Сидела со мной до девяти вечера, пока не исправили, а потом до остановки проводила, потому что темно. Я домой пришла и маме сказала: хочу быть такой, когда вырасту.
— Тебе двадцать четыре, Оль, куда ещё расти, — всхлипнула Нина Семёновна из расчётного отдела и полезла в сумку за платком.
Ирина слушала и боялась разреветься при всех. Всю жизнь она считала, что всё, что делает, — само собой разумеется. Квартира чистая — а как иначе. Катя выросла хорошим человеком — повезло. А тут кто-то помнил ту несчастную платёжку и тот вечер, который сама Ирина давно забыла.
— Это лучше любой премии, — сказала она директору на прощание.
— Премию тоже не выбрасывайте, — подмигнул Павел Андреевич. — И в понедельник к обеду. Заслужили.
Домой она ехала с букетом хризантем и грамотой на коленях, и даже пробка на мосту её не злила. Впереди была суббота, её праздник, свои люди и утка, которая как раз доходила в маринаде.
Дома пахло чесноком и чужими духами. В зале орал футбол, Серёжа с Геной сидели на диване, а на журнальном столике стояла тарелка с остатками чего-то очень знакомого.
— О, именинница! — Гена помахал ей вилкой. — Ир, буженина у тебя — огонь. Чесноку бы побольше, а так песня.
Ирина положила букет на тумбочку и пошла на кухню.
Свекровь с Ларисой пили чай с медовиком. Торт стоял посреди стола прямо на блюде, и в нём зияла аккуратная яма: его не резали, а ели ложками, по-семейному.
— Ирочка, садись с нами, — помахала Лариса. — Торт у тебя чудный, мы прямо не удержались.
Ирина открыла холодильник. Записка под анапским магнитом висела на месте, но полка за ней была пуста, если не считать упаковки от сёмги и банки из-под икры, в которой торчала чайная ложка. Нетронутой стояла только кастрюля с надписью «ГОСТЯМ». И трёхлитровая банка кабачковой.
— А суп? Я же вам суп оставила.
— Ира, ну кто гостям суп оставляет? — снисходительно улыбнулась Лариса. — Суп мы и дома каждый день едим.
— Там же написано было.
— Мы подумали, ты это гостям на юбилей наварила, — объяснила свекровь. — Что же мы, чужое есть будем? А где «не трогать» — это для своих. А мы и есть свои.
— И икру долго держать нельзя, — добавила Лариса. — Открытая она за сутки портится.
— Она была закрытая.
— Ну так мы же открыли, — пожала плечами золовка.
— Утку не трогали! — донёсся из зала голос Гены, у которого на всё съедобное слух был как у летучей мыши. — Сырую-то. Мы ж не дикие.
Ирина ушла в ванную, чтобы хоть минуту побыть одной. Корзина для белья исчезла под горой чужих вещей: Генины тельняшки, его же носки с надписью «Не будить», Ларисины кофты, свекровин байковый халат и клетчатое покрывало, на котором кто-то явно пролежал всю дорогу на заднем сиденье. Стиральная машинка пискнула и мигнула, закончив стирку. Плечики на сушилке висели пустые.
Из мокрого клубка Ирина вытянула что-то нежно-розовое, шёлковое, с перламутровыми пуговками. Рядом лежала Ларисина красная кофта, заметно побледневшая: свой цвет она честно отдала в общее дело.
— Это я машинку включила, — гордо сообщила свекровь из дверей. — Кнопок у тебя понатыкано, но я разобралась. Поставила «Хлопок, шестьдесят», чтобы наверняка. Кофточку твою тоже закинула, она мятая какая-то висела.
— Это новая блузка, Валентина Григорьевна. На завтра.
— Ну так розовый тебе даже лучше. Я не в упрёк, но белое в твоём возрасте лицо старит.
Серёжу Ирина поймала в спальне в перерыве между таймами.
— Они съели всё, что я готовила на юбилей. Буженину, рыбу, икру, сыр, полторта. Суп не тронули. Свои вещи свалили в нашу корзину, а мама постирала мою новую блузку с Ларисиной кофтой на шестидесяти градусах. Блузка теперь розовая.
— Ну съели и съели, — отмахнулся Серёжа, косясь на дверь. — Докупим. А блузка что, розовая — носить же можно. Чё ты, Ир, завтра уже уедут.
— Послезавтра.
— Ну считай, завтра. Отгуляем юбилей, и уедут. Не порти себе праздник из-за ерунды.
И ушёл на второй тайм.
Ирина посидела на краю кровати и набрала дочь.
— Мам, ты чего шёпотом? — встревожилась Катя.
— Конспирация. Завтра к восьми сможете с Димой заехать? Надо в «Ленту». Бабушка с тётей Ларисой съели твой юбилей.
— Мой?
— Мой. Видишь, я уже заговариваюсь.
В «Ленте» Катя толкала тележку и возмущалась на весь рыбный отдел.
— Они икру прямо ложкой из банки ели? Там же тысячи на полторы!
— На тысячу восемьсот. Это по акции.
— А папа что?
— А папа сказал, что завтра уже уедут.
Катя промолчала и положила в тележку две банки икры, хотя мать собиралась в этот раз обойтись без неё. На кассе вышло одиннадцать тысяч триста сорок, и Катя приложила свою карту раньше, чем Ирина успела открыть сумку.
— Это мой второй подарок. Не спорь.
Буженину запечь заново уже не успевали, взяли готовую в кулинарии. Медовик с ямой Ирина оставила гостям к чаю, а Дима съездил в кондитерскую за «Наполеоном» с надписью «Маме 50».
Дома свекровь заняла пост на стуле у плиты.
— Ира, картошку так крупно не режут. Ира, утку надо было в рукаве. Ира, в мои времена к юбилею за неделю готовились, а не бегали в последний день по магазинам.
— В ваши времена, бабуль, чужие юбилеи заранее не съедали, — не выдержала Катя.
Ирина тронула её за плечо.
— Не надо, Кать. Сегодня мой день, я его никому не отдам.
Лариса всё утро гладила свою побледневшую кофту и дважды спросила, нет ли чего перекусить, «а то с вашим праздником до вечера ноги протянем». Гена «помогал»: лежал на диване с пультом и время от времени заходил на кухню снять пробу. Снимал он её так добросовестно, что нарезку пришлось прятать в духовку.
К шести всё было готово. Ирина надела тёмно-синее платье, которое два года берегла «на выход». Розовую блузку повесила в шкаф: выкинуть жалко, носить смешно.
За любым столом в этой квартире у неё было одно место — с краю, у двери. Оттуда удобно вскакивать за горячим, за хлебом, за солью, которую вечно кто-нибудь просил. Во главе сидел Серёжа, а когда приезжала свекровь — она.
— Мам, а ну-ка в центр, — скомандовала Катя.
— Да я с краю, мне так привычнее…
— Нет уж. Хоть раз в пятьдесят лет посиди как человек. Горячее я сама принесу.
Валентина Григорьевна оглядела рассадку, поджала губы и села на другом конце, напротив. Теперь они с невесткой смотрели друг на друга через все салаты, как делегации на переговорах.
Первой говорила Катя.
— Мама — человек, у которого всегда всё получается, — она сбилась, начала заново. — Я только когда сама замуж вышла, поняла, сколько она тащила, чтобы у нас дома было тепло. А мы не замечали. Мам, я теперь замечаю. Вот.
Потом встала Света.
— Ирка — единственный человек, которому можно позвонить в три часа ночи, сказать «у меня беда», и она спросит только адрес.
— Подтверждаю, — кивнул Коля. — Звонила. Спросила адрес. Приехала. В тапочках.
Все засмеялись, Ирина тоже. Так хорошо ей не было, наверное, лет десять.
Поднялся Серёжа и откашлялся.
— Ну, Ир, это… С юбилеем. Здоровья там, счастья. Всё как полагается.
Он сел, и Ирина улыбнулась ему. Говорить красиво Серёжа никогда не умел, и она давно на это не обижалась. Зато не врёт, думала она, зато тихий и без фокусов. Двадцать восемь лет она так думала.
— Дайте и я скажу, — Валентина Григорьевна вставать не стала, а устроилась поудобнее. — Я тут всех старше, мне можно по-честному. Красивые слова пусть молодёжь говорит. Я не в упрёк, я по-матерински.
Стол притих. Ирина приготовилась: пусть сухо, пусть по-учительски, но в такой день даже Валентина Григорьевна найдёт что-нибудь хорошее.
— Ира у нас женщина деловая, этого не отнять, — начала свекровь ровным голосом, каким, наверное, зачитывала на педсовете итоги четверти. — Главбух, начальство хвалит, премии дают. Только дом, Ира, — это тебе не бухгалтерия. Серёжа у тебя двадцать восемь лет как квартирант живёт. Обои за сорок две тысячи — ты его спросила? Отпуск в Анапе — ты его спросила? Мужчина при такой жене усыхает. Я своего, царство ему небесное, сорок лет берегла.
Она отпила морса и выдержала паузу, давая классу записать.
— Второго ребёнка ты Серёже так и не родила. Работа, ипотека, некогда. А он, между прочим, сына хотел. Я не в упрёк, я к тому, что в пятьдесят лет пора оглянуться. Я тебя, Ира, не выбирала, но приняла и двадцать восемь лет молчала. А сегодня скажу, раз юбилей.
В зале бормотал телевизор, который так никто и не выключил. Коля положил вилку, и она всё равно звякнула о тарелку так громко, что он виновато поморщился. Гена закашлялся в салфетку. Лариса разглаживала на скатерти складку, которой не было. Дима уставился в погасший экран телефона.
— И ещё, — свекровь мягко улыбнулась. — Ты вчера на пустой холодильник так смотрела, что мне за тебя стыдно стало. У нас в роду родню куском не попрекали. Ну а мясо ты всегда пересушиваешь, но это мелочи. Будь здорова, Ирочка. Желаю тебе в пятьдесят наконец побыть женой, а не начальницей.
Катя дёрнулась, начала: «Бабушка…» — но Дима накрыл ладонью её локоть. Света смотрела на подругу с таким сочувствием, что делалось только хуже: стыдно было, будто это Ирину застали за чем-то неприличным.
А Ирина смотрела на Серёжу.
Подвига она от него не ждала. Ни кулака по столу, ни «мама, выйди». Ей нужно было совсем немного: чтобы он поднял глаза и сказал: «Мама, хватит». Ей бы этого хватило ещё лет на двадцать восемь.
Серёжа смотрел в тарелку. Потом взял кусок хлеба, отломил половину, прожевал и сказал, ни к кому особо не обращаясь:
— Ир, а горячее не пора? Утка-то не пересохнет?
Кто-то нервно хихикнул — кажется, Лариса, — и Ирина поднялась из-за стола.
— Спасибо, Валентина Григорьевна, — сказала она тем голосом, каким разговаривала с налоговыми инспекторами. — За честность. Сейчас принесу утку.
И пошла на кухню мимо стула у двери, на котором просидела все предыдущие годы.
Утка вышла идеальной: румяная, корочка хрустит, яблоки пустили сок. Ирина поставила противень на плиту и вдруг рассмеялась. «Мясо ты всегда пересушиваешь». Хоть бы раз за двадцать восемь лет пересушила, для порядка.
На свекровь она даже не злилась. Валентина Григорьевна сказала то же, что говорила годами, только громче и при людях. Ирина за столом ждала другого. Она ждала Серёжу. И, похоже, ждала его все двадцать восемь лет.
Скрипнула дверь, на кухню проскользнула Света.
— Ир, ты как? Хочешь, я ей пару слов скажу? Я культурно, я умею.
— Не надо. Её не переспоришь, она двадцать лет завучем была. Неси лучше хлеб, Гена весь доел.
— А Серёга-то твой… — начала Света и осеклась.
— Вот именно. А Серёга-то мой.
Утку встретили бодро и старательно. Все хвалили, передавали тарелки, Коля громко объявил, что такой сочной утки не ел со времён тёщиной молодости, и попросил добавки, а потом ещё.
— Сочная, — со значением повторила Света, глядя на другой конец стола. — Прямо тает.
Валентина Григорьевна ела молча и с аппетитом. Взяла второй кусок.
Потом Дима вывел на телевизор фотографии, которые они с Катей собирали целый месяц. Ирина в детском саду, Ирина студенткой, Ирина в свадебном платье. Дальше пошли семейные праздники, и тут Ирина заметила странное: почти на всех снимках она сидела с краю, у двери, вполоборота, готовая вскочить. На нескольких её не было совсем, только рука, протягивающая кому-то тарелку.
— Мам, а ты где? — удивилась Катя на новогодней фотографии.
— За горячим ушла, наверное.
Засмеялись все, кроме неё самой.
К одиннадцати свои разошлись. Света держала её в прихожей дольше обычного, Катя шепнула: «Мам, завтра позвони. Обязательно». Свекровь, Лариса и Гена разбрелись по комнатам, и в квартире стало тихо.
Ирина домыла последнюю тарелку и села за кухонный стол. Серёжа пришёл в майке и трениках, налил себе воды.
— Ну, нормально отгуляли. Утка, кстати, отличная. А на маму не обижайся. Она старой закалки, что думает, то и говорит. Зато не за спиной.
— На маму я не обижаюсь.
— Ну и хорошо, — обрадовался он и повернулся к двери.
— Я на тебя обижаюсь, Серёжа. Хотя обида — это когда к утру проходит. Сядь, пожалуйста.
Он сел, как садятся в кабинете у начальства.
— Твоя мама при всех разобрала мою жизнь, как контрольную, — Ирина говорила тихо, за стенкой спали гости. — Что я тебя заела, что второго не родила, что родню куском попрекаю. При Кате, при Свете, при Коле, которого я двадцать лет знаю. Она такая, ладно. Но ты сидел рядом и ел хлеб.
Серёжа нахмурился, как у доски.
— А что я должен был? Скандал устроить? Мать при всех одёрнуть? Ей семьдесят шесть лет, Ира.
— Мне хватило бы одной фразы, чтобы все видели, что ты со мной. Знаешь, сколько слов надо было сказать? Два. «Мама, хватит». Я посчитала, пока утку доставала, привычка такая. А ты сказал восемь. «Ир, а горячее не пора? Утка-то не пересохнет?» На восемь тебя хватило.
— Да я не думал, что тебе это так важно.
— Вот. Ты не думал. Помнишь нашу свадьбу? Твоя мама сказала моей: «Берём, что дают, выбирать уже некогда». Ты засмеялся, решил, что шутка. Катя родилась — «ребёнок не в нашу породу». Ты промолчал. Мою маму хоронили — она на поминках пыль на шкафах обсуждала. Ты опять промолчал, Серёжа.
Он вертел в руках пустой стакан.
— Я думала, ты тихий. Характер такой, стесняешься. А сегодня сидела в центре стола, смотрела на тебя и увидела: тебе просто так удобно. Рядом со мной всегда можно было молчать. Я же сама решу, сама потяну, сама промолчу, сама утку достану. Зачем напрягаться?
— И что теперь? — глухо спросил он. — Разводиться будешь? Из-за одного вечера?
— Разводиться не буду, — Ирина сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — И вечер тут ни при чём, ему двадцать восемь лет. Я просто больше так жить не стану. Твоя мама сказала, что в пятьдесят пора оглянуться. Права она, я оглянулась. Видел фотографии? Я везде с краю, у двери, а на половине меня нет, одна рука с тарелкой.
— Ир, ну чё ты, — он потёр лицо ладонями. — Завтра уже уедут.
— Вот теперь правда завтра, — согласилась Ирина. — Они уедут. А ты останешься. Поэтому я и разговариваю с тобой, а не с ними.
Спать она ушла первой. Серёжа долго сидел на кухне, и было слышно, как он несколько раз открывал холодильник и закрывал, ничего не взяв.
Когда в доме гостили родственники, Ирина вставала в семь и варила на всех кашу. В воскресенье она проснулась в семь, полежала и не встала. Почитала новости, не спеша умылась. В коридоре её перехватила Лариса.
— Ир, ты на маму не сердись, — зашептала золовка, косясь на кухню. — Она и мне на пятьдесят такое выдала, при всей Гениной родне. Что я ленивая и Гену запустила.
— А Гена что?
— А что Гена? Промолчал, — Лариса махнула рукой. — Ничего, я привыкла. Все привыкают.
Ирина посмотрела на её кофту, ставшую после стирки грязно-розовой, почти в цвет собственной блузки. Привыкать она ни к чему не собиралась.
На кухне все уже сидели и выжидательно поглядывали на пустую плиту. Ирина сварила себе кофе, сделала бутерброд и села в угол на мягкий диванчик, где всегда сидел Серёжа.
— Ира, а завтракать что будем? — спросила свекровь.
— Серёжа сейчас приготовит, — приветливо ответила Ирина. — Яйца в холодильнике, хлеб в хлебнице, сковородка на месте. А суп с фрикадельками, кстати, так и стоит. Гостям.
Серёжа посмотрел на жену, как на заговорившую по-китайски, но спорить не стал. Сковородку он искал долго, потом масло, потом спросил, где соль, хотя соль двадцать восемь лет стояла на одном месте. Омлет вышел подгоревшим снизу и сырым сверху.
— Ничего, — утешила Ирина. — Говорят, в нашей семье мясо всегда пересушивают. Хоть какое-то разнообразие.
Гена хрюкнул в кулак и сделал вид, что поперхнулся.
— Ирочка, ты наши вещи с сушилки погладишь? — заглянула Лариса. — А то ехать скоро.
— Нет, — улыбнулась Ирина. — Утюг в коридоре, в шкафу на верхней полке. Доска там же.
Свекровь отложила вилку.
— Ты, я вижу, на правду обиделась.
— Ну что вы, Валентина Григорьевна. Вы вчера сказали, что думаете. Вы старшая, вам можно. Но мне теперь пятьдесят, мне тоже можно. Так что и я буду говорить, что думаю. И делать.
Свекровь посмотрела на сына. Серёжа стоял у плиты со сковородкой и, похоже, только сейчас обнаружил, что между двумя женщинами стоять куда неуютнее, чем за спиной у одной из них. Он ничего не сказал, но и на мать не посмотрел. Отвернулся к раковине и стал отмывать сковородку.
Уезжали в одиннадцать. Гена долго утрамбовывал в багажник сумки с неглаженым бельём. Перед самым уходом Ирина вынесла в прихожую контейнер с супом и трёхлитровую банку.
— Это вам в дорогу. Суп я для вас варила, жалко, если пропадёт. А кабачковую заберите. Что же мы, чужое есть будем?
Лариса взяла контейнер с таким лицом, будто ей вручили повестку. Валентина Григорьевна прижала банку к груди и у самой двери обернулась.
— Я не в упрёк, Ира, но утку ты в этот раз хорошо сделала, — сказала она тоном, каким подписывают справку, которую подписывать очень не хочется.
— Я знаю. Счастливой дороги.
Серёжа помог погрузить вещи, проводил машину до поворота и вернулся через полчаса. На пороге кухни он остановился. Ирина сидела в углу, на его месте, и свободной осталась только табуретка у двери, та самая, с которой удобно вскакивать.
Он постоял, подумал и сел на неё.
Чайник закипел и отключился. Ирина не шевельнулась. Серёжа посмотрел на неё, потом на чайник, поднялся и достал две чашки. Себе по привычке положил две ложки сахара, а над второй чашкой замер с ложкой в руке.
— Тебе сколько? — спросил он, и по лицу было видно, что он правда не знает.
— Нисколько, — ответила Ирина. — Двадцать восемь лет без сахара, Серёжа. Запоминай.
Вам разве трудно посидеть с Темой? – продолжала настаивать Катя