— Ольга, ты чего это иллюминацию днём устроила? — Валентина Петровна щёлкнула выключателем, и угол за ширмой сразу погрузился в сумерки. — Солнце на улице!
Лиза, стоявшая на подставке в недошитом корсете, ойкнула. Булавка, которую Ольга как раз подкалывала по боковому шву, ушла не туда.
— Мама, у меня примерка, — Ольга поднялась с колен и снова включила свет. — Мне шов видеть надо.
— При Брежневе днём свет не жгли, и ничего, все зрячие выросли, — сообщила свекровь Лизе, хотя та ни о чём не спрашивала. — Счётчик-то мотает, а платить кто будет?
— Сто рублей в месяц, мама. Я по счётчику прикидывала.
— Не умничай, тебе не идёт.
Лиза хихикнула и уткнулась взглядом в кружево. Валентина Петровна провела пальцем по шкафу, выразительно на этот палец посмотрела, на обратном пути выключила свет в прихожей и ушла, хлопнув дверью так, что на манекене дрогнул шлейф.
Манекен Ольга звала Тамарой. Тамара переехала к ним три года назад вместе с машинкой и оверлоком, когда ателье «Силуэт», где Ольга проработала двадцать два года, закрылось, а на его месте открыли пункт выдачи маркетплейса. Клиентки пошли за Ольгой следом, и теперь в большой комнате за ширмой у неё было своё маленькое ателье. Сейчас на Тамаре висело самое сложное платье за последние годы: корсет на косточках, кружево, длинный шлейф. Свадьба через десять дней, платье стоило шестьдесят тысяч, и половина этих денег приходилась на Ольгины глаза и руки.
— Серёжа, поговори с мамой, я тебя очень прошу, — вечером Ольга сидела на краю дивана и никак не могла заставить себя встать и смести со стола обрезки. — Мне неделя нужна, всего одна. Чтобы никто не открывал дверь своим ключом и не рассказывал, как мне жить. Без шума, без гостей, без новых разговоров. Больше я ничего не прошу.
— Опять свет выключала? — догадался Сергей, не отрываясь от телефона.
— Четыре раза за день. При Лизе. Я ей говорю: мама, я шью белое, мне каждую нитку видно должно быть. А она мне: раньше при лучине шили, и все одетые ходили.
— Ну, она так привыкла…
— Так лучину, Серёжа, между прочим, зажигали!
Сергей хмыкнул, но тут же сделал серьёзное лицо.
Окна у них на втором этаже выходили на север, прямо в старые тополя, и даже в июле в большой комнате стояли сумерки, как в читальном зале. Тополя сажал на субботнике покойный свёкор, Николай Иванович. Валентина Петровна каждую весну воевала с управляющей компанией, чтобы их не вздумали пилить, и писала жалобы во все инстанции: «Это Колина память». Выходило, что тень в квартире невестки — тоже Колина память, а лампочка над её столом — баловство.
Ключи от их квартиры у свекрови появились десять лет назад. Ольга тогда попала в больницу, а кота Рыжика кормить было некому. Рыжика давно нет, а ключи так и висят у Валентины Петровны на брелоке в виде рыжего кота, «на всякий случай». Пока был жив свёкор, случаи выпадали редко. А как четыре года назад его не стало, свекровь начала заходить чуть ли не каждый день: жила она через двор, идти пять минут.
— Вы бы хоть звонили, мама, — попросила как-то Ольга.
— Это ещё зачем? Я к родному сыну хожу, не к чужим людям, — обиделась та. — Или ты там что-то от меня прячешь?
Самое странное Ольга заметила не сразу. Каждая их стычка заканчивалась одинаково: свекровь уходила, хлопнув дверью, а Ольгу полдня трясло, как после гриппа. Голова тяжёлая, ноги ватные, нитку в иголку она вдевала с пятого раза. А Валентина Петровна наоборот расцветала.
В позапрошлый вторник они поругались из-за света и из-за того, что Ольга «развела тут швейную фабрику и сына без горячего оставляет». Через час Ольга вышла за хлебом и увидела свекровь во дворе. Та бодро тащила с рынка две сумки картошки и на ходу отчитывала дворника за листья. Вечером она позвонила сыну и доложила, что перемыла подъезд, все пять этажей, сварила холодец и разобрала антресоли. А Ольга лежала на диване и не могла себя заставить даже ужин разогреть.
— Мама у нас вечный двигатель, — восхищался тогда Сергей. — В семьдесят пять лет такая шустрая!
— Угу, — отвечала Ольга. — Только заряжается почему-то у нас.
Месяц назад она дошла до поликлиники, потому что испугалась: здоровую женщину пятидесяти двух лет к обеду с ног валит.
— Анализы у вас хорошие, сердце в порядке, — сказала терапевт, спокойная женщина примерно её возраста. — Вы не больны. Вы вымотаны.
— И что мне пить?
— Пить ничего не надо. Надо убрать то, что вас изводит. Пока не уберёте, витамины не помогут.
Что её изводит, Ольга знала. Только убрать это было нельзя: мать мужа, семьдесят пять лет, вдова. Любое слово против неё в их семье считалось чёрствостью. Насте она не жаловалась, у дочки своя жизнь, ипотека, работа, ещё бабушкины выходки ей разбирать не хватало.
— Ну так что, поговоришь? — повторила Ольга.
— Ладно, поговорю, — Сергей наконец отложил телефон. — Завтра с утра забегу к ней перед работой.
— Правда поговоришь?
— Сказал же. Объясню, что у тебя срочный заказ, что тебе тяжело. Она поймёт, она ж не враг.
Ольга выдохнула. В ту ночь она уснула сразу, не прокручивая в голове завтрашние разговоры и не прислушиваясь, не скрежещет ли в замке ключ.
Ключ заскрежетал в половине девятого утра.
Ольга как раз разложила на столе выкройки корсета. Три вечера она их рассчитывала под Лизину фигуру, подписывала каждую деталь карандашом. Выйти в прихожую она не успела, там уже гремело.
— Встречай гостей! — Валентина Петровна первым делом щёлкнула выключателем. — Опять жжёшь? Солнце на улице!
За ней протиснулась Зинаида Фёдоровна, соседка по площадке и подруга с незапамятных времён. В одной руке у неё было ведро, в другой стремянка, а вид такой виноватый, что Ольге сразу стало её жалко.
— Здравствуй, Оленька, — пробормотала она. — Мы тут… Валя сказала…
— Серёжа утром забегал, — перебила свекровь, проходя в комнату прямо в уличных ботинках. — Говорит, Ольга устала, зашивается, тяжело ей. Я и думаю: что ж ты молчишь-то, глупая? Окна к зиме не мыты, тюль серый, вот у тебя и темно, как в погребе. Сейчас мы с Зиной всё перемоем, а я тебе свои шторы принесла, рижские. В девяносто первом брала, ни разу не вешаны, тебя ждали!
Из клетчатой сумки она выудила что-то тяжёлое, бордовое, с золотыми кистями.
— Мама, спасибо, но у меня в одиннадцать примерка. Давайте в другой раз.
— Какой другой раз, зима на носу! Ты шей, мы тихонечко. Зина, ставь лестницу.
И Зинаида Фёдоровна, вздохнув, поставила стремянку прямо возле Тамары с белым платьем.
Ольга ушла на кухню и набрала мужа.
— Серёжа, что ты маме сказал?
— Ну… что ты устала. Что заказ.
— А что приходить не надо?
— Оль, ну я так прямо не мог. Я намекнул. Сказал, что тебе покой нужен.
— Она пришла с Зинаидой Фёдоровной, со стремянкой, с ведром и с рижскими шторами!
В трубке помолчали.
— Ну потерпи, а? К обеду уйдут. Мама же от души. Оль, у меня планёрка, неудобно.
В комнате тюль уже лежал кучей на полу, Зинаида Фёдоровна держалась на третьей ступеньке за карниз, а свекровь возила по стеклу газетой и напевала.
— Мама, я вам правда благодарна. Но мне сейчас не помощь нужна. Мне тишина нужна.
Валентина Петровна опустила газету и повернулась с лицом мученицы.
— Это что ж получается? Я к тебе с добром, а ты меня гонишь? Зина, слышала? Я в семьдесят пять лет на подоконник лезу, а ей тишина нужна!
— Валь, может, и правда в другой раз… — робко подала голос Зинаида Фёдоровна.
— Зина, держи карниз! — и снова невестке: — Нормальные люди радуются, когда им помогают. А у нас вечно лицо, будто я ей соль в сахарницу насыпала. Иди шей, не мешай.
Ольга пошла шить. Спорить при Зинаиде Фёдоровне, которая и так готова была провалиться сквозь землю, было стыдно, а выставить двух старушек за дверь у неё язык не поворачивался. Она включила лампу над столом. Свекровь, проходя мимо с ведром, её выключила.
Через полчаса из кухни донеслось, что заодно наведён порядок в холодильнике и выкинут творог, потому что у него срок вышел. Творог Ольга купила вчера, срок истекал через неделю, просто свекровь без очков прочитала не ту цифру. Ещё через полчаса выяснилось, что нитки, которые Ольга годами раскладывала в коробке из-под обуви по номерам и толщине, теперь лежат по цветам.
— А то у тебя всё вперемешку, как ты только находишь, — объяснила Валентина Петровна. — Сразу видно, хозяйской руки нет.
Лиза со Светланой Игоревной пришли ровно в одиннадцать.
— У нас тут генеральная уборка, так получилось, — извинилась Ольга в прихожей.
— Проходите, не стесняйтесь! — выплыла свекровь, вытирая руки о фартук. — Я свекровь, помогаю вот невестке. Одна ж крутится, а дом запущен, сами видите.
Светлана Игоревна вежливо улыбнулась. Ольга увела их за ширму и включила свет. Лиза встала на подставку, Ольга опустилась перед ней с булавками. Через минуту свет погас.
— Да зачем вам свет-то? День белый, платье белое, всё видно!
Ольга молча встала и включила. Через пять минут свекровь, пробегая с тюлем в ванную, щёлкнула снова и на ходу сообщила, что сама в семьдесят пять газету без очков читает, потому что смолоду глаза не баловала.
— А тут морщит немножко, да? — Лиза провела рукой по боку корсета.
— Сейчас поправлю, — сказала Ольга и поняла, что не видит, морщит или нет. Бордовые шторы уже закрывали половину окна.
— Какая у вас свекровь заботливая, — шепнула Светлана Игоревна, пока Лиза переодевалась. — Мне бы такую! Моя только звонит и спрашивает, почему дача не вскопана.
— Да я ж от души! — отозвалась Валентина Петровна. Слух в семьдесят пять у неё тоже был отменный. — Ольга у нас нервная немножко, вы не обращайте внимания. Всё близко к сердцу принимает, а я ей говорю: проще надо быть, проще!
Ольга воткнула булавку в подушечку по самую головку. Ответить она не могла. Светлана Игоревна привела к ней уже трёх подруг, а в их районе слухи разлетались быстрее новостей. Скажи она сейчас, что думает, и к вечеру все будут знать: портниха у Лизки нервная и кричит на старенькую свекровь, которая ей окна моет. Кто после такого понесёт ей свадебное платье?
В прихожей Светлана Игоревна пожала ей руку и ещё раз сказала, что ей очень повезло со свекровью.
— Мама, я же просила, — тихо сказала Ольга, вернувшись в комнату.
— Ой, ну что ты начинаешь? Мы же как лучше. Вон окна какие, блестят! Хоть бы спасибо сказала.
Окна действительно блестели. Только увидеть это было уже нельзя: от карниза до пола висели тяжёлые бордовые шторы с золотыми кистями, и в комнате стало торжественно и мрачно, как в ресторане при вокзале.
Ушли они в три. Зинаида Фёдоровна сунула Ольге горсть булавок, подобранных с пола, и задержалась в дверях, но так ничего и не сказала. А Валентина Петровна была румяная и деловитая.
— Ну всё, побежала! Мне ещё в поликлинику за рецептом, потом к Люсе за луковицами тюльпанов, а вечером, может, и у себя окна перемою, раз в раж вошла. Шторы не снимай, я проверю!
Ольга села на табуретку в прихожей и просидела так минут десять, пока не отпустило. Потом подошла к столу и не сразу поняла, что не так. Стол был идеально чистый, и выкроек на нём не было.
— Мама, где бумаги со стола? — спросила она, дозвонившись.
— Обрезки эти? Так выкинула, там мусор один, бумажки резаные, карандашом почёрканные. Я тебе стол разобрала, чтоб ты не в бардаке работала. Зине пакет отдала, она вынесла.
— Мама, это выкройки. Корсет. Три вечера работы.
— Ну нарисуешь, делов-то. Ты ж умеешь. Всё, я в очереди стою.
Сергей пришёл в семь и присвистнул на пороге.
— Ого. Мамины рижские? Она их тридцать пять лет берегла.
Ольга сидела на полу среди листов бумаги и перерисовывала корсет. Мерки она, к счастью, всегда записывала в телефон, а вот поправки после примерки и вытачки, которые выверяла три вечера, приходилось вспоминать.
— Ты сказал ей, что приходить не надо?
— Я сказал, что ты устала.
— А она услышала, что надо прийти с Зинаидой Фёдоровной и стремянкой.
— Оль, ну она ж не со зла, — Сергей присел на край дивана. — Она старый человек, ей хочется быть нужной. Папы нет, тоскливо одной.
— А мне, значит, весело. Выкройки выбросила. При клиентке назвала нервной. Шесть раз свет выключила. Творог выкинула, нитки перемешала.
— Ну не мог я прямо сказать «не приходи». Мать же. Обидится, сляжет потом…
— Сляжет? Она шесть часов у меня провела. На подоконник лазила, шторы вешала, клиенткам рассказывала, какая я запущенная, а потом побежала в поликлинику и за луковицами. Это она сляжет?
Сергей потёр лоб.
— Я вообще-то давно замечаю, что она к тебе… ну… цепляется. Ещё при папе.
— Давно замечаешь?
— Ну да.
— И молчишь. Двадцать восемь лет.
— А что я скажу? Она же мать.
Ольга вспомнила свой сороковой день рождения. Валентина Петровна тогда при гостях громко заметила, что торт магазинный, а невестка могла бы и постараться. Весь вечер она потом пела и рассказывала анекдоты, а Ольга следующий день пролежала с головной болью. Сергей тогда сказал: «Ну, мама есть мама, не обращай внимания». Выходит, он уже тогда всё видел.
Ответа она не нашла. Хотелось только, чтобы он ушёл на кухню. Он ушёл, но через полчаса вернулся с телефоном на громкой связи.
— Серёженька! — звенело из трубки. — Я у себя ещё и окна перемыла, представляешь? И кухню! Сил как в молодости! Ты Ольге передай, чтоб шторы не трогала, я на днях забегу, проверю. И пусть спасибо скажет, а то даже не проводила по-человечески.
— Хорошо, мам, — Сергей выключил звук и виновато покосился на жену.
Ольга в это время пыталась провести по линейке ровную линию, а карандаш гулял, как у первоклассницы. Перерисовав половину деталей, она уснула в четвёртом часу прямо в кресле.
Утром в дверь позвонили. Именно позвонили, а не открыли своим ключом, и Ольга даже не сразу сообразила, что делать с этим звуком.
На пороге стояла Зинаида Фёдоровна с полиэтиленовым пакетом.
— Оленька, я на минутку. Я тут… вот.
Она достала рулон бумаги, перетянутый аптечной резинкой. Ольга развернула и увидела свои выкройки. Все до одной, с подписями и пометками, чуть помятые и ещё тёплые.
— Валя мне пакет сунула вынести, а я гляжу: бумага с размерами, с циферками, всё подписано. Ну какой же это мусор? Отнесла к себе. Вчера идти поздно было, неловко, а утром я их через полотенце утюжком прогладила. Ничего не порвалось, ты не бойся.
Ольга прижимала выкройки к себе и молчала. Боялась, что, если откроет рот, разревётся прямо в прихожей.
— Можно я свет включу? — спросила вдруг соседка. — Темно у тебя, как ты шьёшь-то, глаза испортишь.
И, дождавшись кивка, сама нажала на выключатель.
Свекровь за десять лет ни разу не спросила, можно ли выключить. А чужая, в сущности, женщина спросила, можно ли включить.
— Проходите, Зинаида Фёдоровна. Посидите со мной.
Соседка села на краешек стула на кухне и долго мяла пакет.
— Ты, Оля, не обижайся, может, я не в своё дело лезу. Мы с Валей пятьдесят лет дружим. Но скажу, а то совесть не на месте. Не помогать она к тебе ходит.
— А зачем?
— В прошлый вторник сидела у меня с утра, жаловалась: ноги не идут, голова тяжёлая, ничего не мило, лучше бы и не просыпалась. А потом встаёт и говорит: пойду к Ольге, свет у неё повыключаю. Она мне выскажет, я ей отвечу, и как живой воды попью. И пошла.
— Так и сказала?
— Так и сказала. Я думала, шутит. А вечером гляжу, она под окнами клумбу перекапывает, в семьдесят пять-то лет! Я ей: Валя, ты ж утром помирать собиралась. А она смеётся: у Ольги подзарядилась.
Ольга вспомнила подъезд на пять этажей, холодец, антресоли, вчерашние окна. И себя на диване, неспособную разогреть ужин.
— Вчера я посмотрела, как она вокруг тебя скакала, и поняла, что не шутит, — продолжала соседка. — Ты от неё серая сидишь, а она розовая уходит. Мне её тоже жалко, она одна. Но тебя-то за что?
Помолчав, Зинаида Фёдоровна добавила:
— А шторы эти она в девяносто первом сестре на новоселье брала. Сестра не взяла. Говорит: ты мне что, вокзальный ресторан на дом принесла? Вот они и лежали.
Ольга засмеялась и долго не могла остановиться, до слёз. Зинаида Фёдоровна смеялась вместе с ней, прикрывая рот ладошкой.
Шторы Ольга сняла в тот же день, сложила в клетчатую сумку и поставила у двери. К вечеру закончила корсет. А когда наутро в замке заскрежетал ключ, она решила проверить, правду ли сказала Зинаида Фёдоровна.
Свекровь вошла и по привычке щёлкнула выключателем в прихожей, потом в комнате. Ольга молча включила настольную лампу и продолжила пришивать кружево по краю шлейфа.
— А шторы где? Я ж велела не снимать!
— Сняла. Вон в сумке у двери, заберёте.
— Как это заберу? Я ж тебе подарила!
— Спасибо.
— Обиделась, что ли?
— Нет, мама, не обиделась.
— А чего такая?
— Работаю, заказ срочный.
Свекровь прошлась по комнате, провела пальцем по шкафу.
— Пыль вон.
— Угу.
— Настька-то ваша когда рожать собирается? Двадцать седьмой год девке.
— Это у Насти спросите.
— Я у тебя спрашиваю!
— А я не знаю.
— Серёжа похудел, между прочим. Ты его вообще кормишь?
— Он взрослый человек, ест, когда хочет.
Валентина Петровна подошла к столу и выключила лампу. Ольга включила её обратно, не поднимая головы. Свекровь снова выключила, Ольга снова включила. После третьего раза Валентина Петровна махнула рукой и тяжело опустилась на диван.
— Душно у тебя что-то. Ноги гудят.
— Может, вас проводить?
— Сама дойду.
Через сорок минут она ушла, медленно, держась за перила, и даже дверью не хлопнула. Сумку со шторами забыла. А Ольгу не трясло. Голова была ясная, руки слушались, к обеду она закончила шлейф и даже сварила суп.
В два часа Сергею позвонила мать и слабым голосом попросила зайти, потому что ей совсем плохо. Он отпросился с работы и пошёл, а вернулся с таким лицом, что Ольга отложила иголку.
— У неё всё горит, — сказал он, садясь на табуретку. — Люстра, бра, на кухне, в ванной. Телевизор работает. А окна-то у неё на юг, там солнце на полкомнаты.
— Так это у неё. У себя можно.
— Я говорю: мам, чего свет-то днём? А она: так веселее. — Сергей помолчал. — А потом жаловаться начала. Ольга, говорит, сегодня какая-то не такая была, как неживая. Я ей слово, она «угу». Я ей про шторы, она «спасибо». Хоть бы поругалась по-человечески! Ушла от неё, говорит, и как будто из меня всё вынули. Лежу вот.
— А ты?
— Спрашиваю: мам, так тебе поругаться надо было? А она: да при чём тут… Поговорить не с кем, Серёжа. А с Ольгой поговоришь, и бодрее как-то.
Он долго разглядывал свои ладони.
— Оль, ты права была. Не помогать она к тебе ходит. Я завтра ключи у неё заберу.
— Нет, — сказала Ольга. — Я сама.
В субботу утром они пошли к Валентине Петровне вдвоём. Свекровь лежала на диване под пледом, в квартире при солнечном свете горели все лампы, по телевизору шла передача про здоровье. В кресле сидела Зинаида Фёдоровна с банкой яблочного варенья на коленях — зашла проведать.
— Явились, — Валентина Петровна приподнялась на локте. — А я, видишь, Серёжа, расклеилась совсем.
— Мама, я пришла за ключами, — сказала Ольга.
— Это ещё зачем?
— Затем, что это мой дом. Приходить можете, когда захотите, только позвоните сначала, и я скажу, удобно мне или нет. Свет в своей квартире включаю я. Помогать мне не нужно, пока я сама не попрошу. А если попрошу, скажу спасибо, честное слово.
Плед сполз на пол. Зинаида Фёдоровна поставила банку на столик и полезла в карман за очками, хотя читать было нечего.
— Серёжа! Ты слышишь, что она говорит? Мать родную на порог не пускают!
— Пускают, мам, — сказал Сергей и поднял плед. — По звонку. Отдай ключи.
— Я ж как лучше хотела! Я ж со всей душой!
— Я знаю, что вы так думаете, — ответила Ольга. — Ключи, пожалуйста.
Свекровь переводила взгляд с сына на невестку, ожидая, что кто-нибудь засмеётся. Никто не засмеялся. Тогда она сходила в прихожую и вернулась со связкой на брелоке в виде рыжего кота. Постояла, повертела её в руках и стала снимать брелок с кольца. Пальцы не слушались, кольцо было тугое.
— Кота не отдам, — буркнула она. — Я Рыжика три недели кормила, пока ты в больнице лежала. Он меня одну и признавал.
Она сунула Ольге голые ключи, а кота зажала в кулаке.
— Нате. Сидите со своим электричеством, транжиры.
Ольга положила ключи в карман. Радости не было, злорадства тоже. Было ощущение, что она наконец может спокойно дошить шлейф.
Платье Ольга отдала в срок. Лиза у зеркала расплакалась, Светлана Игоревна перевела деньги и пообещала прислать ещё двух подруг, а в дверях спросила, как поживает свекровь.
— Хорошо поживает, — улыбнулась Ольга. — Бодрая.
Бодрости у Валентины Петровны и правда прибавилось. Через месяц управляющая компания признала тополя во дворе аварийными и объявила, что весной их спилят. Свекровь подняла на ноги весь квартал, собирала подписи, дважды ездила на приём к депутату и, по словам Зинаиды Фёдоровны, помолодела лет на десять. Ольга про себя желала управляющей компании терпения и здоровья: пусть воюют подольше.
Зинаида Фёдоровна теперь заходила по звонку раз в неделю, приносила то яблоки с дачи, то пуговицы, срезанные со старого пальто, «вдруг пригодятся», и с порога спрашивала, не включить ли свет.
А в конце ноября позвонила свекровь.
— Ольга, это я. Можно зайду? Я по звонку, как ты велела.
— Заходите, мама, я дома.
Валентина Петровна разулась в прихожей и уставилась на выключатель. В комнате горела люстра, над столом лампа, Тамара стояла в чьём-то недошитом пальто.
— Горит у тебя, — сказала свекровь.
— Горит, мама.
— Ну и пусть горит, — вздохнула Валентина Петровна и прошла в комнату, ничего не тронув. — Я ж тебе про тополя рассказать пришла. Ты знаешь, что эти ироды удумали?
Ольга пододвинула ей стул поближе к лампе и села слушать. Ушла свекровь через час, довольная, а Ольга до вечера дошила пальто и ни разу не прилегла.
Свекровь и золовка сочли мою квартиру своей собственностью – и даже решили выгнать мою мать