Рулон рубероида весил двадцать пять килограммов. Это было написано на этикетке, но Зоя и без этикетки знала: в девятом классе она толкала ядро за уваровскую школу, и вес у неё с тех пор чувствовался плечом.
— Шубин, отойди, — сказала она мужу. — У тебя грыжа.
— У меня не грыжа, у меня протрузия.
— Вот и иди с ней калитку открывай.
Олег пошёл открывать калитку, а Зоя вытащила рулон из буханки, закинула на плечо и понесла к сараю. Свекровь стояла на крыльце, держалась за перила и в разговор не лезла. Капитолина Егоровна сорок лет проработала на телеграфе в Мичуринске и привыкла, что лишнее слово стоит денег.
— Это вы зачем привезли? — спросила она, когда рулон лёг у сарая.
— Затем, Егоровна, что в сенях у вас таз стоит. Третий год.
— Он не мешает.
— Он под дыркой стоит.
В доме Олег разулся, сел за стол и выложил конверт. Сто восемьдесят тысяч. Зоя откладывала их с весны со своих тридцати одной с половиной, по десять, по пятнадцать, бывало и по три. Олег добавил свою часть в августе, когда ему заплатили за весы на элеваторе в Турмасово. Вчера сняли всё в банкомате на Советской: карте свекровь не верила, пенсию ей до сих пор приносила почтальонка.
— Тут сто восемьдесят, — сказала Зоя. — Пересчитайте при нас.
— Под скатерть положи.
Это «под скатерть» Капитолина Егоровна говорила всю жизнь. Под скатерть клали пенсию, квитанции, письма от Жанны, когда та ещё писала письма, свидетельство о смерти свёкра. Раньше это значило «спасибо, дети, выручили». Сегодня свекровь сказала это ровно, не глядя на конверт.
Зоя приподняла край скатерти и сунула конверт. Под рукой зашуршали какие-то бумаги, она туда не смотрела.
— Мам, я в субботу Гумерова возьму, и мы за два дня всё перекроем, — сказал Олег.
— Ты мне на крышу не полезешь.
— Почему?
— Потому что у тебя протрузия, — ответила мать, и Зоя впервые за день хмыкнула.
Через восемь дней, в четверг, Капитолина Егоровна приехала в Мичуринск сама. Автобусом, с сумкой-тележкой, без звонка. Нашла Зою на работе.
Работала Зоя в пункте приёма металла «Втормет» на Липецком шоссе, одиннадцатый год. До этого была бухгалтером на консервном, а консервный закрылся вместе с бухгалтерией и директором. На пункте Зою ценили за то, что её не обманешь: принесёт мужик ванну, скажет «чугун», а Зоя молча стучит по ней ногтем и пишет «сталь».
Каждое утро она ставила на платформу контрольную гирю в двадцать килограммов, смотрела на табло и кивала. Так её одиннадцать лет назад научил первый начальник. Того начальника давно посадили за что-то своё, поверку весам делали раз в год, по бумаге, а гиря всё равно каждое утро стояла на платформе секунд пять. Зоя кивала и снимала её. Если гиря так и оставалась у стены, день начинался неправильно.
— Шубина, к тебе бабушка, — крикнул сменщик Гумеров. — Говорит, свекровь. Я ей говорю: такая молодая, не может быть.
— Гумеров, ты бы ещё на ней женился.
Капитолина Егоровна вошла в будку, оставила тележку на пороге. Колесо у тележки было подвязано проволокой. Достала из кармана пальто конверт.
— Вот. Возвращаю. Уже справилась.
— Как справились?
— Так. Справилась.
— Кто крыл, Егоровна?
— Люди.
— Какие люди? У вас на улице из мужиков один Кочетков, и тот с прошлой Пасхи на костылях.
— Других нашла.
Зоя взяла конверт, взвесила его в ладони, хотя что там взвешивать: сто восемьдесят тысяч пятитысячными — тридцать шесть бумажек. Конверт был тот же самый, с надорванным уголком, Олег его надорвал ещё в машине.
— Вы его даже не открывали.
— Открывала. Пересчитала. Всё на месте, — свекровь застегнула верхнюю пуговицу. — Олегу скажи, чтоб рубероид забрал. Мешает.
— Под дыркой мешает?
— Нет больше дырки.
Гумеров стоял в дверях, глядел то на одну, то на другую и даже про сигарету забыл.
— Капитолина Егоровна, а давайте я вас до автостанции подкину?
— Сама дойду. Ты, сынок, курить бросай, — сказала свекровь и повезла тележку. Колесо с проволокой виляло.
Зоя постояла с конвертом. Потом сунула руку в карман халата и нащупала там гирьку.
Гирька была маленькая, стограммовая, латунная, от старых аптекарских весов. Три года назад кто-то сдал целую коробку таких, гирьки ушли в цветмет, а одна закатилась под платформу. Зоя её выудила и с тех пор носила в кармане. Ни Олегу, ни Гумерову, ни дочери она про неё не говорила. Просто носила.
Жили Шубины в садовом товариществе «Плодовод», в домике на шести сотках. Двадцать шесть метров, печка, мансарда, куда Олег мог подняться только на четвереньках. Своей квартиры у них не было три года, с тех пор как прогорела Олегова мастерская по ремонту весов и касс. Двушку продали, долги закрыли, остались домик и буханка. Олег с тех пор ездил по вызовам сам, без мастерской.
— Временно, — сказал тогда Олег.
— Временно, — согласилась Зоя.
Больше они к этому разговору не возвращались.
Притолока в домике была низкая, под Зоин рост. Олег в первую зиму набил о неё шишку, во вторую — ещё одну, на третий год голова сама пригибалась. Зоя заметила, что он и в магазине на Советской пригибается в дверях.
В воскресенье в семь вечера Олег, как всегда, позвонил матери. Этот звонок завели с тех пор, как умер отец.
— Живы?
— Живы.
— Ну, хорошо.
— Ну, давай.
Сорок секунд. Зоя один раз засекла.
После звонка Олег полез в телефон, а Зоя стала разбирать постель. За печкой стояла сложенная раскладушка, на которой спала дочь Ульяна, пока не уехала в Казань. Каждый вечер Зоя переставляла её с места на место, потому что мешала, и каждый раз Олег говорил: «Выкинь». И никто её не выкидывал.
— Зой.
— Что?
— Иди сюда.
На экране было объявление. «Продаю дом в с. Заворонежское, 54 кв. м, газ, участок 15 соток, баня. Крыша требует ремонта. 1 600 000. Торг».
— «Крыша требует ремонта», — прочитала Зоя вслух. — Значит, люди не докрыли.
— Это наш дом.
— Это ваш дом, Шубин. Был.
Олег сидел с телефоном в руке и не двигался.
— Может, ошибка. Может, это соседи его фотографировали.
— Соседи у неё — Кочетков на костылях. Звони.
Он не позвонил. Звонок был только что, в семь, а лишний звонок не по расписанию у Шубиных означал, что кто-то умер.
В Заворонежское поехали в понедельник с утра. Зоя отпросилась у начальника, Олег перенёс вызов в «Пятёрочку» на Интернациональной, там у них опять врали весы на кассе.
Калитка была не заперта. В сенях стоял тот же таз. В доме никого. На кухонном столе, поверх скатерти, лежали бумаги, придавленные солонкой.
Договор найма. «Пелагеева Нина Фёдоровна, именуемая в дальнейшем Наймодатель… Шубина Капитолина Егоровна, именуемая в дальнейшем Наниматель… жилая комната площадью 9,2 кв. м в частном доме по адресу г. Мичуринск, ул. Кавказская… 6500 рублей в месяц… без права пользования стиральной машиной… гости не допускаются… приготовление пищи по согласованию с Наймодателем».
— По согласованию, — повторил Олег. — Яичницу ей по согласованию жарить.
Зоя приподняла скатерть. Под скатертью было пусто. Ни квитанций, ни писем, ни свидетельства. Сорок лет там лежали бумаги, а теперь ничего.
Капитолина Егоровна вошла через полчаса с ведром картошки от Кочетковых. Увидела сына, увидела договор и поставила ведро на пол.
— Тяжёлое, — сказала она. — Олег, неси в погреб.
— Мам.
— В погреб, говорю. В среду с покупателями в МФЦ идём, я им картошку оставлю, договорились.
Олег, как маленький, взял ведро и пошёл. В дверях, впервые за год, ударился о притолоку. Притолока в материнском доме была выше домиковой на целую ладонь, а он всё равно ударился.
Зоя села напротив свекрови.
— Капитолина Егоровна, это что?
— Договор.
— Вижу, что договор. Комната девять метров. А дом?
— Мой дом, моё дело.
— Ваше. Никто не спорит. Олег тогда у нотариуса от своей доли в вашу пользу отказался, я помню. А деньги куда?
Свекровь долго смотрела на солонку. Потом сказала:
— Жанне.
— Жанне Петровне. Все?
— Все, кроме Пелагеевой. Я ей за два месяца вперёд с пенсии заплатила, с продажи себе верну.
Обратно Олег вёз рулон. Сарай у них был забит, так что рулон он затащил в домик и положил у стены, между кроватью и печкой.
— Временно, — сказал он.
Зоя ничего не ответила.
Жанна Петровна, Олегова младшая сестра, жила в Тамбове, в трёшке на Мичуринской улице. Трёшку ей когда-то помогли купить родители, отец тогда ещё работал на «Комсомольце». Жанна с тех пор звонила матери на Восьмое марта и в день рождения, а приезжала, когда надо было закатать огурцы на зиму.
Олег позвонил ей из машины. Зоя сидела рядом.
— Жанн, ты знала, что мать дом продаёт?
— Олежек, ну а что мне было делать? — Жанна заговорила сразу, быстро, будто всё заранее записала на бумажку. — У Артёма беда, ты же знаешь.
— Не знаю.
— Ну как не знаешь? Я маме говорила. Он машину у друга взял, а там столб, а у друга КАСКО нет, а машина — «Камри». Старая, а ремонт насчитали миллион триста!
— Ну.
— Хозяин в суд подал. Мы к юристу ходили, он нам так спокойно объясняет: «Договоритесь с истцом до решения и оформите мировое соглашение. Иначе будет исполнительный лист, арест счетов и удержание из зарплаты». А Артёма в Москве в охрану в банк берут, там служба безопасности долги у приставов проверяет!
— А где мать жить будет, вы с юристом не спросили?
— Олег, она сама предложила! Сама! Я её не просила. Говорит: мне одной пятьдесят четыре метра зачем, мне комнатки хватит.
— А к себе ты её взять не предлагала?
— Ну куда ко мне? У нас Артём, у нас Лёшка с Кристиной, у нас кот. Олег, ты не думай, я ей помогать буду. Каждый месяц буду.
Олег нажал отбой. Посидел.
— Миллион триста, — сказала Зоя. — Дом выставлен за миллион шестьсот. Если поторговались — за полтора. Значит, ещё двести у Жанны Петровны остаётся на «помогать».
— Ты считать не начинай.
— Я не считаю, Шубин. Я вычитаю.
Сделку провели в среду, как свекровь и говорила. Через неделю дочь Ульяна прислала из Казани ссылку: Жанна выложила в «Одноклассниках» фотографию с подписью «Начинаем новую жизнь! Кухня мечты». Кухня мечты была угловая, с островом.
— Это она на двести тысяч? — спросил Олег.
— На двести, Шубин, остров не сделаешь, — сказала Зоя. — Значит, торговались мало.
Дом Пелагеевой на Кавказской Зоя нашла по адресу из договора. Дом был старый, с высоким крыльцом в шесть ступенек. Зоя поднималась и прикидывала: шесть ступенек, тележка килограммов на восемь, правое колено у свекрови не гнётся с семьдесят девятого года, когда она на телеграфе упала со стремянки.
Хозяйка открыла дверь, не снимая цепочки.
— Вы к кому?
— К Шубиной.
— Гости не допускаются. В договоре написано.
— Я не гость, Нина Фёдоровна. Я невестка.
— Невестка — это гость, — сказала Пелагеева, но цепочку сняла. — Только в обуви не ходите, у меня полы.
Комната была девять и две десятых метра. Кровать с панцирной сеткой, провисшей почти до пола. Капитолина Егоровна сидела на ней, и колени у неё торчали почти на уровне подбородка. Чтобы встать, ей надо было ухватиться за спинку стула и качнуться два раза. Зоя посмотрела, как она встаёт, и ничего не сказала.
— Ну зачем ты пришла? — спросила свекровь.
— А вы зачем ко мне на пункт приходили?
— Деньги отдать.
— Вот и я. Отдать.
Зоя достала из сумки контейнер с котлетами, поставила на подоконник.
— Это по согласованию? — спросила свекровь, глядя на дверь.
— Это, Егоровна, без согласования. Это уже приготовлено.
В воскресенье Олег позвонил матери в семь.
— Живы?
— Живы.
— Как там?
— Нормально всё. Хозяйка хорошая, не обижает.
Как эта хорошая хозяйка «не обижает», Зоя знала: после десяти она выключала свет в щитке, чтобы жилица не жгла. Пелагеева сама рассказала об этом Зое на крыльце, ещё и с гордостью: «Я экономная. Вашей бабушке и не надо, она всё равно спит».
Ещё через две недели, во вторник, Пелагеева позвонила Зое на пункт.
— Это Шубина? Невестка?
— Шубина.
— Забирайте свою бабушку. Она у меня с крыльца упала.
Зоя бросила Гумерову ключи от будки. Гумеров даже не спросил, что случилось, только сказал: «Езжай, Шубина, я тут с цветметом сам».
В травмпункте немолодой врач посмотрел снимки и сказал спокойно, как говорят о погоде:
— Перелома нет, шейка бедра цела. Растяжение связок запястья, ушиб бедра. Три недели фиксирующая повязка, потом ко мне на контроль. И одной ей пока жить нельзя, ни со ступеньками, ни с плитой.
Капитолина Егоровна сидела на кушетке и держала больную руку на весу.
— Мне Пелагеева плиту не даёт, — сказала она. — Так что с плитой я не живу.
Пелагеева ждала их на крыльце.
— Я вам по-хорошему скажу. Сын у меня в декабре с вахты возвращается, а мне тут неотложки не нужны. Предоплату за второй месяц верну. Наполовину.
— Наполовину, Нина Фёдоровна? — переспросила Зоя. — В договоре пункт семь: если договор расторгает наймодатель, предоплата возвращается полностью.
Пелагеева помолчала.
— А кто мне ступеньку чинить будет?
— Ступенька целая.
— Ну, морально, — сказала Пелагеева, но деньги вынесла все.
Олег договорился, что мать поживёт у Пелагеевой до пятницы. В машине он долго молчал. Потом сказал:
— Заберём к себе.
— Куда к себе, Шубин? У нас двадцать шесть метров. Печка. Мансарда, где ты на коленях ползаешь. И рулон твой посреди комнаты.
— Убрал бы, если б было куда.
— Не повезу, — сказала Зоя. — Пусть Жанна Петровна везёт на свой остров.
Дома она легла, отвернувшись к стене.
В час ночи она встала, вытащила из-за печки раскладушку и разложила. Справа была сорвана пружина. Зоя полчаса загибала её плоскогубцами, отбила палец, сунула палец в рот, потом подложила под бок свёрнутое ватное одеяло. Легла сама, проверила. Пружина больше в рёбра не упиралась. Олег проснулся и смотрел на неё с кровати.
— Ты чего?
— Спи, Шубин.
В пятницу Олег привёз мать. Тележку, три узла и швейную машинку «Подольск» в фанерном футляре. Машинку Капитолина Егоровна из проданного дома забрала, а сервант, телевизор и ковёр оставила покупателям.
Машинка весила как полрулона. Олег понёс её, охнул, поставил на крыльце. Зоя подхватила и внесла сама.
— Егоровна, куда её? У нас стола нет, на чём шить.
— Я шить не буду. Пусть стоит.
— Где пусть стоит?
— Где поставишь.
Поставили под раскладушку. На раскладушку Капитолина Егоровна легла осторожно, сначала одним боком, потом другим. Пружина держала. Свекровь полежала и сказала в потолок:
— Удобно.
— Неправда, — сказала Зоя.
— Неправда, — согласилась свекровь. — Но лучше, чем у Пелагеевой.
Первую неделю все старались друг друга не задеть. Капитолина Егоровна вставала в пять, потому что сорок лет вставала в пять. Чтобы выйти из-за печки, ей надо было протиснуться между раскладушкой и рулоном. На третий день она о рулон споткнулась. Зоя успела ухватить её под здоровую руку и удивилась, какая свекровь лёгкая. Килограммов сорок пять, не больше. Чуть легче двух рулонов.
— Шубин, убери рубероид.
— Куда я его уберу, сарай забит.
— Тогда стели.
— Куда стелить?
— Куда хочешь. Хоть на голову.
Капитолина Егоровна сидела на раскладушке и смотрела то на сына, то на невестку.
— Вы всегда так?
— Как?
— Так.
— Нормально мы, Егоровна, — сказала Зоя. — Это мы ласково.
На второе воскресенье в семь вечера Олег по привычке достал телефон, нашёл «Мама» и только тогда поднял голову. Мать сидела в полутора метрах от него, на раскладушке, и смотрела на телефон.
— Ну, звони, — сказала она.
— Мам, ты ж здесь.
— Звони, говорю.
Он позвонил. У неё в кармане халата зазвонил кнопочный.
— Живы?
— Живы.
— Ну, хорошо.
— Ну, давай.
Оба нажали отбой. Зоя стояла к ним спиной у печки и долго мешала ложкой суп, хотя суп давно был готов.
В понедельник Капитолина Егоровна достала из узла кошелёк и положила на стол десять тысяч.
— Это за постой.
— Уберите, Егоровна.
— Возьми. Я у Пелагеевой шесть пятьсот платила, а тут ещё и кормят.
— Уберите, говорю. Обидите.
Свекровь посмотрела на неё долго и молча, потом убрала деньги.
А во вторник вечером Зоя переписала показания счётчика, села с калькулятором и квитанцией, долго считала. Потом на обороте квитанции написала: «Шубиной К. Е. за электроэнергию — 340 руб. (раскладушка, лампа, фен)». Подумала и зачеркнула «фен»: фена у свекрови не было. Написала «утюг». Сложила квитанцию вдвое и сунула под подушку на раскладушке.
Олег видел. Ничего не спросил.
Утром под Зоиной кружкой лежали триста сорок рублей: одна бумажка в двести, одна в сотню и четыре десятирублёвые монеты. Без сдачи.
— Шубин, — сказала Зоя, — у твоей матери кто-нибудь когда-нибудь получал сдачу?
— Никто, — ответил Олег. — Она на телеграфе за каждое слово брала. До копейки.
В середине ноября позвонила Жанна. Зоя как раз собирала Капитолину Егоровну к травматологу: срок повязки вышел.
— Зоя, а мама у вас?
— У нас, Жанна Петровна.
— Ой, слава богу. А то я звоню, звоню на её кнопочный, а она не берёт.
— Она его в семь включает. По воскресеньям.
— Зоя, ты ей передай: я до Нового года приеду. Привезу ей денег. Ну, сколько смогу. Тут, понимаешь, Артёму опять…
— Что опять?
— Ну… там адвокату ещё надо.
— А кухня мечты как? — спросила Зоя.
На том конце помолчали.
— Ты что, следишь за мной?
— Я, Жанна Петровна, ни за кем не слежу. Мне дочь из Казани прислала. Красивый остров.
— Это не на мамины! Это Лёшка в кредит взял!
— Я и не говорю, что на мамины.
— Нет, ты говоришь!
— Я говорю, что остров красивый, — повторила Зоя и передала трубку свекрови. Свекровь послушала, сказала: «Живы. Ну, давай» — и отдала трубку обратно.
— Всё? — спросила Зоя.
— А что ещё? — пожала плечами свекровь. — Ей адвокату надо, мне к врачу. Поехали.
К травматологу Олег вёз их на буханке. Перед тем как сесть, Капитолина Егоровна перекрестила машину. Сорок лет она крестила всё, на чём сын от неё уезжал: сначала мотоцикл, потом «Жигули», потом буханку. Крестила на ходу, не глядя, как поправляют воротник. А теперь, пока Олег возился с дверью, перекрестила ещё и Зою.
Зоя стояла и не знала, куда деть руки. Сунула правую в карман куртки, нащупала гирьку, сжала.
Рубероид Олег настелил в декабре, перед снегом, на крышу пристройки. Пристройку он начал ещё в конце октября и всем говорил, что расширяет сарай. Брус взял у Гумерова: Гумеров как раз разобрал тёщину веранду и отдал по своей цене.
— Шубина, если бы я знал, что это твой для матери строит, я бы вообще даром отдал, — сказал потом Гумеров.
— Гумеров, ты бы и так даром не отдал, — ответила Зоя.
Оба остались довольны.
Комнатка вышла шесть метров. Меньше, чем у Пелагеевой. Но с дверью, а дверной проём Олег прорезал под свой рост, с запасом. Масляный радиатор поставили сразу, и свекровь в тот же вечер спросила, сколько он нагорает за месяц.
— Это мне? — спросила Капитолина Егоровна, когда всё было готово.
— Нет, мам, — ответил Олег. — Это мне. Чтоб голову не бить.
Раскладушку перенесли туда. Пружину Зоя ещё раз подогнула и подложила второе одеяло. Машинку «Подольск» вытащили из-под раскладушки, Олег сколотил для неё столик из обрезков бруса. Капитолина Егоровна посмотрела на столик, открыла футляр и впервые за два месяца села шить. Шила занавеску на проём. Ткань нашлась в одном из узлов: отрез, купленный в восемьдесят шестом году в Тамбове на платье Жанне к выпускному. Жанна тогда отказалась, ей хотелось покупное.
— Как раз хватило, — сказала свекровь. — Сорок лет лежал.
Перед Новым годом приехала Жанна. В пристройку не заходила, постояла в дверях большой комнаты, огляделась.
— Мам, ну как ты тут… Тесно же.
— Нормально.
— Мам, я тебе привезла, — Жанна достала из сумки конверт. Белый, новый, без надорванного уголка. — Тут пятнадцать.
— Под скатерть положи, — сказала свекровь.
Жанна посмотрела на стол. Скатерти у Шубиных не было, была клеёнка с подсолнухами. Жанна постояла с конвертом и положила его на клеёнку.
Зоя взяла конверт двумя пальцами, приподняла клеёнку и сунула под неё.
— Вот так, Жанна Петровна. Теперь под скатерть.
Через час Жанна уехала, на обед не осталась: «Там Артёму…» Олег проводил её до калитки. Вернулся и пригнулся в дверях.
В воскресенье в семь Капитолина Егоровна вышла из пристройки, отодвинула занавеску из выпускного отреза, села на табурет и положила на колени кнопочный.
— Олег. Семь.
— Мам, ну ты ж здесь.
— Звони.
Он позвонил.
— Живы?
— Живы. А крыша у вас не течёт?
Олег поглядел на потолок, потом на Зою. Зоя стояла у печки, держа руку в кармане.
— Нет, мам. Справились, — ответил он. — Уже справились.
Свекровь кивнула, нажала отбой и спрятала телефон. А потом, пока Олег ставил на стол тарелки, вытащила из-под клеёнки Жаннин конверт, пересчитала и положила обратно.
Пятнадцати там не было. Было двенадцать.
— Егоровна, — тихо сказала Зоя. — Сколько?
— Нормально, — ответила свекровь. — Двенадцать — тоже деньги. Олег, садись ужинать. И голову береги.
Заставил оставить в роддоме, чтобы забрать себе