— Уль, у тебя на карте есть ещё? Там за домофон пришло, сто восемьдесят рублей! — крикнул из комнаты Гена. От телевизора он не оторвался.
Ульяна стояла в прихожей в одном сапоге. Второй она держала в руке.
— Есть.
— Ну кинь тогда, а то отключат, и будем как в девяностые, с ключом от подъезда на верёвочке.
Она оплатила с телефона, не разуваясь. Сто восемьдесят рублей. Как-то раз Ульяна подумала, что если сложить все эти «сто восемьдесят» за семь лет, выйдет очень приличная сумма. Складывать она тогда не стала, решила, что ещё успеется.
Хотя считать она умела лучше всех в Ярославле, а может, и во всём Золотом кольце. Двадцать два года Ульяна Викторовна Кравцова проработала сметчицей в проектном бюро. Чужие стены она считала до кирпича, чужую штукатурку до килограмма. Однажды застройщик попробовал протащить в смету лишние триста метров гидроизоляции, и она нашла их за сорок минут, причём без калькулятора. Начальник бюро Пётр Ильич после этого сказал при всех:
— Кравцову не обманешь. Кравцова видит сквозь бетон.
Сквозь бетон Ульяна действительно видела. А вот собственную жизнь последние семь лет как-то не считала.
Она выросла в Кинешме, на Волге. Мама работала на ткацкой фабрике, отец водил буксир. Во Дворце пионеров был кружок керамики, им руководил Лев Аркадьевич, длинный худой старик в вечно заляпанном фартуке. Он повторял одно и то же:
— Глина спешки не любит. И людей, которые её торопят, тоже не любит. Запомни, Кравцова: что криво слепила, то в печи и треснет.
Двенадцатилетняя Уля запомнила это на всю жизнь. Потом был строительный техникум, потом институт в Ярославле: там жила бабушка, у неё Уля и поселилась. Потом замужество. Оно оказалось коротким и неинтересным, как прогноз погоды на прошлую неделю. Детей не случилось. Зато глина осталась при ней: раз в неделю, по субботам, Ульяна брала три часа за гончарным кругом в маленькой студии на Свободы. Посуду она лепила чуть кособокую, с синей глазурью, и такую, что ни с какой другой не спутаешь.
С Геной её познакомили на даче у подруги. Ей тогда был сорок один год, ему сорок шесть. Он оказался разведённым наладчиком котельного оборудования, весёлым, с крепкими руками и привычкой называть любую женщину «солнце моё». Ульяну это сначала раздражало, а потом стало умилять.
— Солнце моё, — сказал он через полгода, — чего мы мотаемся туда-сюда? Переезжай ко мне. У меня двушка, мамина. Места хватит.
— А моя квартира?
У Ульяны была однушка на Перекопе, от бабушки. Тесная, зато своя.
— А твою сдавай! Деньги лишними не бывают. А за коммуналку у нас там копейки, чего ты переживаешь.
Ульяна переехала. Гена был прав, места хватало. Ремонта, правда, не хватало ни на что.
Мамина квартира выглядела как музей восьмидесятых, к тому же музей, давно закрытый на санитарный день. В прихожей, коридоре и кухне лежал линолеум в коричневые ромбики, протёртый до дыр у плиты. На кухне ревел холодильник «Бирюса»: ночью он включался с таким звуком, будто к дому подъезжал товарняк. Стиральная машина была старая, «Вятка», и во время отжима уходила гулять по ванной.
— Ген, — сказала Ульяна через неделю, — давай пол постелим.
— Давай, конечно, солнце! Только у меня сейчас с деньгами… Кредит за машину, сама знаешь. И Зойке помогаю, у неё Стасик учится.
— Я сама.
— Ну ты у меня золото!
Пол она выбирала, как выбирала бы для объекта: кварцвинил на замке, без клея. Гена посмеялся:
— Это ещё зачем, на замке? Клеевой же дешевле.
— Привычка. У нас в бюро говорят: проектируй так, чтоб можно было разобрать.
— Куда ты его разбирать собралась? — захохотал Гена. — Ты у меня навсегда! Распишемся, всё по-людски будет, хозяйкой здесь станешь.
Старый линолеум Ульяна хотела выкинуть, но Гена упёрся.
— Не надо! Мамин! Он ещё хороший, на дачу пригодится!
Его свернули в рулон и поставили на балкон, где он простоял семь лет и до дачи так и не доехал. Дачи, если честно, у Гены не было.
Чеки и выписки Ульяна по рабочей привычке складывала в синюю папку на кнопке. На корешке она когда-то написала, как пишут на объектах: «Брагино, Труфанова». В папку легли холодильник, потому что «Бирюсу» она однажды ночью не выдержала, и стиральная машина, которая по ванной не гуляет. Потом посудомойка. Потом бойлер на восемьдесят литров: в Ярославле горячую воду отключают каждое лето на две недели, и Ульяне надоело греть воду в тазике, как в Кинешме в девяносто третьем. Потом электрический чайник, шторы, вытяжка. Продукты в папку не попадали, их было слишком много. Но и продукты покупались её картой.
Гена не жадничал, нет. Просто деньги у него как-то сами собой куда-то девались. То кредит за машину, то Зойке на зубы, то Стасику на ноутбук для учёбы, то на рыбалку с мужиками.
— Уль, ну у тебя ж зарплата хорошая, — говорил он без всякой задней мысли. — А я тебе жильё даю. Бесплатно, между прочим! Сейчас однушку снять знаешь сколько стоит?
Знала, конечно. Свою однушку она как раз сдавала молодой паре, Ане с Тимуру. Ульяна оформилась самозанятой, честно платила налог, а остаток откладывала на отдельный счёт и сама толком не понимала, на что копит. Наверное, на всякий случай. Бабушка всегда говорила: «Всякий случай, Уленька, обязательно приходит. Он не знает, что его не ждут».
Договор с Аней и Тимуром она заключала на одиннадцать месяцев, как когда-то посоветовал Пётр Ильич, и каждый раз перезаключала. Последний подписали первого января, сроком до тридцатого ноября.
Беда пришла, как ей и положено, с хорошими намерениями.
В сентябре Гене сделали операцию на колене, мениск. Хирург, спокойный дядька с усами, сказал:
— Ходить можно уже завтра, через три-четыре недели на работу. Лежать нельзя, колено надо разрабатывать. И опекать не надо, сам справится.
Гена услышал ровно половину. Лежать он лёг, а сестре позвонил.
Зоя Павловна приехала из Рыбинска через два дня на «Газели» соседа, с тремя клетчатыми сумками, кастрюлей холодца, котом Бароном и сыном Стасом. Стасу было двадцать четыре, он был высокий и очень печальный, будто его по дороге обманули.
— Я брату помогать! — объявила Зоя прямо с порога, расцеловала Гену, а Ульяне протянула холодец. — На, поставь куда-нибудь. И Стасик пока у вас поживёт, ему в Ярославле работу искать, у нас в Рыбинске для молодых ничего нет.
— А надолго… поживёт? — осторожно спросила Ульяна.
— Пока не устроится! — Зоя посмотрела так, будто вопрос был неприличный. — Ты что, против? Это квартира его родной бабушки, между прочим.
Гена на диване виновато заулыбался:
— Уль, ну куда им деваться. Родня.
Через неделю Ульяна вдруг поняла, что в этой квартире у неё не осталось ни одной полки.
Сначала исчезла полка в ванной. Её кремы, шампунь и зубная щётка оказались в пакете из «Пятёрочки», который висел на крючке для полотенец. Зоя расставила на её месте свои баночки, флаконы и пачку соды «для всего».
— Тебе так удобнее, — пояснила Зоя, — пакет взяла и пошла. А мне с моим давлением наклоняться тяжело.
Потом исчезла кухня. Зоя жарила всё, что можно пожарить, а что нельзя, тушила. Плиту от жира Ульяна отмывала по вечерам. Посудомойку Зоя не признавала:
— Она не отмывает! Это всё обман для ленивых.
Тарелки она мыла руками, под струёй горячей воды, по полчаса, и счёт за воду за месяц вырос в полтора раза.
Потом исчезли субботы.
— Ты куда это? — Зоя загородила дверь, когда Ульяна в первую же субботу собралась в студию.
— Лепить. Я каждую субботу хожу.
— Лепить! — Зоя всплеснула руками, будто ей сообщили о пожаре. — У брата нога, а она лепить! Слышь, Ген? Твоя-то пошла куличики делать.
Гена из комнаты буркнул:
— Уль, ну правда, может, пропустишь разок?
Ульяна пропустила. Потом пропустила ещё раз, потом ещё.
Хуже всего вышло с мисками. Шесть мисок с синей глазурью Ульяна лепила полгода, ещё до переезда, и каждая была кривая по-своему. Одну она увидела на полу у батареи: из неё ел Барон. Вторую нашла на балконе, полную окурков.
— Стасик курит, ему пепельница нужна, — спокойно объяснила Зоя. — Да ладно тебе! Они же кривые. Я думала, это брак какой-то, а ты за них трясёшься.
Ульяна молча вымыла обе миски содой, Зоиной, «для всего». Убрала их в коробку на антресоль и ничего не сказала.
Лев Аркадьевич говорил, что глина спешки не любит. Ульяна решила, что и она тоже не любит.
Колено зажило. Гена бодро ходил на работу, но про отъезд сестры разговор не заводил. Зоя про отъезд тоже не заговаривала. Стас искал работу лёжа, в телефоне.
Двадцать девятого октября Ульяна вернулась с работы поздно: в бюро сдавали большой объект, школу в Заволжском районе. В прихожей стояли ботинки Стаса и тапки Зои. Её собственные тапки нашлись в обувнице на нижней полке, под Бароновым лотком.
На кухне ужинали. Из комнаты на всю громкость орал хоккей: «Локомотив» играл с «Северсталью».
— О, явилась! — Зоя отодвинула ей табуретку ногой. — Садись, разговор есть.
Ульяна села.
— Мы тут с Геной решили, — начала Зоя, хотя Гена сидел с таким видом, будто ничего не решал и вообще шёл мимо. — Стасика надо прописать. Ему на работу без прописки никак, везде спрашивают.
— Без регистрации, — машинально поправила Ульяна. — Можно временную оформить, это быстро.
— Ой, только не умничай! Пропишем постоянно, и всё. Квартира мамина, Стасик ей родной внук. Имеет право.
Ульяна повернулась к Гене:
— Гена, ты мне семь лет обещаешь, что распишемся. Что я здесь хозяйка, а не квартирантка. Семь лет.
Ответил не Гена.
— А ты кто такая, чтобы тебе обещать? — Зоя даже вилку положила. — Ты ему кто? Жена? Нет. Штампа у тебя нет. Сожительница, вот ты кто. Сегодня ты есть, а завтра тебя нет. А Стасик родная кровь. Кровь, Ульяна, — она постучала пальцем по столу, — не водица. Тут наша кровь живёт.
Ульяна посмотрела на Гену. Гена смотрел в тарелку с макаронами по-флотски, будто читал в ней важное письмо. Потом встал, ушёл в комнату и сделал телевизор громче.
«Локомотив» как раз забил. Комментатор кричал, трибуны ревели, Гена в комнате хлопал в ладоши. Ульяна потом вспоминала, что громче всего в тот вечер было Генино молчание. Оно перекрыло и комментатора, и трибуны.
— Вот и поговорили, — подытожила Зоя и снова взяла вилку. — Ты, кстати, за свет-то заплатила? Там опять пришло.
— Заплачу, — сказала Ульяна.
Ночью она не плакала. Взяла синюю папку, ушла на кухню, прикрыла дверь и зажгла над плитой подсветку вытяжки, своей, чтобы не будить спящих верхним светом.
Она считала, как считала бы школу в Заволжском районе: по разделам, без эмоций, с итогом в конце.
Коммунальные платежи за семь лет, по выпискам из банка. Холодильник, стиральная машина, посудомойка. Бойлер с установкой. Вытяжка, чайник. Шторы на кухню и в комнату, двое комплектов. Кварцвинил с подложкой и плинтусами: прихожая, коридор, кухня, семнадцать квадратных метров. Отдельно, в скобках и примерно, продукты.
Цифра в итоге получилась такая, что Ульяна посидела немного молча. Потом налила себе чаю в свою чашку. Чашка тоже была синяя и кривая, Зоя её пока не нашла.
Потом она достала из папки ещё один документ, договор найма. «Наймодатель: Кравцова Ульяна Викторовна. Адрес: г. Ярославль, ул. …» Срок действия до тридцатого ноября. Пункт 6.2: «О намерении не продлевать договор стороны уведомляют друг друга не позднее чем за тридцать дней до окончания срока его действия».
Тридцать дней. Сегодня двадцать девятое октября, завтра тридцатое.
Наутро, ещё до работы, она написала Ане: «Аня, добрый день. Договор продлевать не буду, сама буду жить в квартире. Всё по договору, до 30 ноября включительно. Если с переездом нужна помощь, скажите».
Аня ответила через час: «Ульяна Викторовна, жалко, конечно, мы привыкли. Но поняли, спасибо, что предупредили по-честному. Мы как раз смотрели вариант побольше, малой подрастает».
«Раньше срока просить не буду, — написала Ульяна. — Договорились, значит, договорились».
Потом, уже в бюро, она зашла к Петру Ильичу. По первому образованию тот был юристом, двенадцать лет проработал в стройтресте и до сих пор иногда консультировал своих бесплатно, ворча при этом.
— Пётр Ильич, если вещи куплены с моей карты, а квартира чужая и мы не расписаны?
Пётр Ильич снял очки, посмотрел на неё внимательно и ничего лишнего не спросил. Хороший был человек.
— В браке не состояли, значит, общего имущества нет. Что оплачено с вашего счёта, то ваше, а выписки из банка это подтверждают, — сказал он спокойно. — Что снимается без ущерба для квартиры, забирайте: технику, шторы. Пол, если он на замке, а не на клею, тоже отделимое. Старое покрытие только верните, чтобы было не хуже, чем до вас. И вывозите при свидетелях, с описью и фотографиями, чтобы потом не было разговоров.
— Старое на балконе лежит, — сказала Ульяна. — Семь лет лежит.
— Ну вот, — Пётр Ильич надел очки обратно. — Значит, повезло.
Месяц тянулся долго, как очередь в поликлинике.
Ульяна делала всё как раньше: платила за свет, покупала продукты, в том числе холодец, без которого Зоя «не жила». Гена потом изумлялся этому больше всего:
— Ты чего платила-то, если уже всё решила?
— У нас договорённость была, — ответила она. — Я плачу коммуналку, пока живу. А я жила до первого.
Зоя тем временем осваивалась. Переставила Ульянины книги из шкафа в коридор, на пол, потому что «Стасику для одежды надо». Повесила в комнате свой календарь с котятами поверх Ульяниной акварели. Позвала в гости куму из Рыбинска, и Ульяна две ночи спала на кухне на раскладушке, потому что «куме с её спиной на раскладушке нельзя, а ты помоложе».
— Уль, ну потерпи, — шептал Гена, — она же уедет.
— Кто? — спросила Ульяна. — Кума или Зоя?
Гена не ответил. Включил хоккей.
Стас работу нашёл. Точнее, нашёл, а через четыре дня потерял: «Там начальник неадекватный, на меня голос повысил». Зоя рыдала над ним, как над раненым.
Однажды вечером Ульяна услышала, как на кухне Зоя громко шепчет брату:
— Ты на ней не женись, Гена! Ни за что! Распишешься, а она потом полквартиры отсудит. Знаю я таких тихих. Вон как молчит, значит, что-то задумала.
— Да ничего она не задумала, — сказал Гена. — Она же Уля.
Ульяна в это время сидела в комнате и, не повышая голоса, договаривалась по телефону о бригаде на первое декабря. Демонтаж замкового кварцвинила, семнадцать метров, и укладка старого линолеума. Бригадир Рустам, с которым она пять лет работала по объектам, спросил только:
— Ульяна Викторовна, а линолеум точно обратно класть? Он же, извините, мамонта помнит.
— Точно, Рустам. Он родовой. Пусть лежит, где лежал.
Грузчиков она заказала на то же утро, а сантехника на бойлер на десять. Тридцатого вечером Аня завезла ей ключи от однушки и обняла на прощание.
Тридцатого ноября Зоя объявила:
— Завтра мы всей семьёй в Рыбинск! У кумы юбилей, шестьдесят пять, в кафе гуляем. До воскресенья. Гена, ты за рулём, Стасик с нами.
Потом повернулась к Ульяне и добавила почти ласково:
— Тебя не зовём, ты не обижайся. Там только свои, семейное.
— Не обижаюсь, — сказала Ульяна. И это была чистая правда.
Она ушла бы и при них: бригада была заказана, ключи от Перекопа лежали в сумке. Просто без них вышло тише.
Гена на пороге чмокнул её в щёку:
— Солнце, мы в воскресенье вечером. Барона покорми!
— Барона вы с собой берёте, — напомнила она.
— А, точно.
Дверь хлопнула. Ульяна постояла в прихожей, послушала тишину и пошла ставить чайник. Свой, в последний раз на этой кухне.
Рустам с ребятами приехал в девять, грузчики в девять пятнадцать, сантехник Виталий в десять, минута в минуту. Таких людей Ульяна уважала.
Свои вещи она собирала тридцать восемь минут. Нарочно засекала: хотелось знать, сколько весит семь лет её жизни, если измерять во времени. Два чемодана одежды, коробка книг из коридора, акварель, которую она сняла из-под котят. Пакет из «Пятёрочки» с кремами и щёткой она так и сняла с крючка, вместе с пакетом. С антресоли достала коробку с синими мисками.
Холодильник она перед этим освободила. Генину колбасу, Зоин холодец и Стасовы йогурты сложила в две коробки и вынесла на балкон: в Ярославле в декабре балкон работает не хуже морозилки. Из стиральной машины достала Зоину постиранную кофту, аккуратно сложила и положила на стул. В посудомойке стояли Генины кружки, чистые. Она переставила их на стол.
— Ульяна Викторовна, — крикнул Рустам из коридора, — тут под плинтусом рулетка чья-то!
— Моя, — сказала она. — Сколько лет искала.
Кварцвинил отщёлкивался доска за доской с тем самым сухим звуком, ради которого она когда-то переплатила. Ребята складывали его в пачки и перевязывали. Мамин линолеум с балкона Рустам сначала занёс в комнату:
— Пусть часок отлежится в тепле, а то с мороза треснет.
Потом рулон раскатали, и коричневые ромбики легли на прежнее место, как будто и не уходили, с той же дырой у плиты.
— Как было, — сказал Рустам и покачал головой. — Прямо машина времени.
— Как было, — согласилась Ульяна.
Каждую комнату она сфотографировала до и после. Рустам и грузчики расписались в описи, не задавая вопросов.
Виталий снял бойлер, заглушил отводы и проверил, не капает ли.
— Всё, хозяйка, сухо. Летом, правда, будут без горячей сидеть.
— Будут, — сказала Ульяна. — Это их кровь, им её и греть.
Виталий не понял, но на всякий случай кивнул.
Шторы она сняла сама, а карнизы оставила, карнизы были Генины. Под батареей нашёлся старый шуруп, ещё от Гениной полки, которую он когда-то так и не повесил. Ульяна положила шуруп на подоконник. Его она не покупала.
К часу дня квартира стала ровно такой, какой была семь лет назад. Не хуже, как и говорил Пётр Ильич. Но и не лучше, ни на одну досочку лучше.
На комод в прихожей она положила связку ключей и синюю папку с копиями выписок. Сверху лежал лист, распечатанный на рабочем принтере, по всем правилам:
«Объект: Брагино, ул. Труфанова. Период: семь лет.
Раздел 1. Коммунальные платежи по 30 ноября включительно — оплачено. Претензий не имею.
Раздел 2. Бытовая техника (холодильник, стиральная машина, посудомоечная машина, бойлер, вытяжка, электрочайник) — вывезена собственником, оплата подтверждена выписками по карте.
Раздел 3. Напольное покрытие, 17 м², замковое — демонтировано собственником. Исходное покрытие (линолеум, принадлежит хозяевам) — уложено обратно.
Раздел 4. Шторы — вывезены. Карнизы — ваши, оставлены.
Раздел 5. Продукты — на балконе.
Итого к оплате: 0 руб. 00 коп.
Ничего не должна. Ничего не прошу».
Ниже от руки, единственная строчка не по форме: «Вы считали, что хозяин тот, чья кровь. Я посчитала по чекам. Каждому — своё».
Сообщение Гене Ульяна отправила уже из своей однушки на Перекопе, обычной эсэмэской, сидя на подоконнике. Мебели там пока не было: Аня с Тимуром сняли квартиру пустой и свою мебель увезли. Зато был пол, бабушкин паркет, старый, скрипучий и её собственный.
«Гена, прочитай своим. Всё, что куплено моей картой, я забрала. Опись и выписки на комоде, ключи там же. Ваше осталось на месте, включая линолеум и холодец (на балконе). Свет, вода и домофон с сегодняшнего дня на хозяевах квартиры. Живите с кровью. Ульяна».
Нажала «Отправить» и положила телефон экраном вниз.
Гена позвонил в восемь вечера, видимо, сразу после горячего. Ульяна не ответила. Он позвонил ещё четыре раза. Потом пришло сообщение, набранное, судя по всему, одним пальцем под музыку: «Уль ты чего шутишь что ли? какой холодец? какая опись? перезвони».
Она не перезвонила.
В воскресенье в девять вечера телефон снова зазвонил. Ульяна взяла трубку, потому что разговор всё равно должен был когда-то случиться.
— Ты пол унесла?! — Гена даже не поздоровался. — Ты пол унесла, Уль?! Мы заходим, а там… там мамин линолеум! Зойка чуть не упала, говорит, у неё дежавю!
— Я свой пол унесла, Гена. Твой лежит на месте.
— Да кто так делает?!
— Так делает твоя сестра, — спокойно сказала Ульяна. — Она мне месяц объясняла, что хозяин тот, чья кровь. А я сметчица, я привыкла, что хозяин тот, кто платил. Я забрала по чекам, до последней досочки. Гвоздей не трогала, их там и не было, пол на замке. Помнишь, ты смеялся, куда я его разбирать соберусь?
Гена задышал в трубку.
— А холодильник-то… Холодильник-то зачем? Еда где?
— На балконе. Декабрь, Гена. Ничего ей не будет.
В трубке послышался голос Зои, громкий даже издалека: «Скажи ей, что это кража! Скажи, что в полицию пойдём!»
— Передай Зое Павловне: всё оплачено с моей карты, выписки из банка в папке, опись подписана свидетелями, фотографии есть, — сказала Ульяна. — Пусть идёт. Я и для полиции копии сделала.
Гена помолчал и вдруг спросил совсем другим, тихим голосом:
— Уль, а ты чего не сказала-то? Ну, что обиделась? Поговорили бы.
— Я сказала, Гена. Двадцать девятого октября, за макаронами по-флотски. Ты тогда сделал хоккей погромче.
Он не нашёлся, что ответить, и она положила трубку.
В ноль сорок семь пришло ещё одно сообщение. Ульяна уже засыпала на надувном матрасе посреди бабушкиной комнаты, и телефон светился в темноте, как маленький прожектор.
«Уля. Давай распишемся. Всё по-людски, как обещал. Честно, на этой неделе подадим. Только вернись. Ну и холодильник».
Ульяна прочитала, улыбнулась в темноте и не ответила. Обещание шло к ней семь лет и добралось в ноль сорок семь, когда она уже лежала на своём полу. Да ещё и с холодильником в обнимку.
Она подумала, что все эти годы была прописана здесь, на Перекопе, у бабушкиного паркета. Единственный документ, где стояла её фамилия, всё это время лежал в её же сумке.
Новости с Труфановой приходили к ней сами, без всяких усилий с её стороны. Хорошие новости ходят медленно, а такие прибегают сами.
Сначала позвонила соседка Гены по площадке, Нина Фёдоровна. С Ульяной они семь лет здоровались у лифта, а как-то раз вместе ловили сбежавшего попугая.
— Уленька, у них там такое! — Нина Фёдоровна шептала так, что было слышно на всю лестницу. — Вчера Зоя на Гену кричала, что за свет он должен платить, раз квартира его. А Гена кричит, что они со Стасом тут живут, а он вообще по объектам мотается. А Стас кричит, что он не прописан и ничего платить не обязан! Уленька, они за квитанцию чуть не подрались. Я даже участкового хотела вызвать, да побоялась, что меня свидетельницей запишут.
— Не надо участкового, Нина Фёдоровна, — сказала Ульяна. — Это у них семейное.
Потом Нина Фёдоровна докладывала, что Зоя стирает в тазике и поминает Ульяну такими словами, что она их и пересказывать не станет. Что Барон теперь ест из пластиковой крышки от ведра. Что Стас наконец устроился на работу, курьером, а пепельницу ему купили в «Фикс Прайсе», за девяносто девять рублей.
А в конце декабря она сообщила главное:
— Зоя уехала! Со Стасом и с котом. Сказала, что в квартире без нормальной кухни жить нельзя и что Гена брат никудышный, раз у него даже чайник электрический не свой. Он ведь твой был, чайник?
— Мой, — подтвердила Ульяна. — По выписке.
— Ну вот. Так и уехала, а Гена один остался. На ромбиках.
Ульяна помолчала. Злорадства не было, и это её даже немного удивило. Было чувство, какое бывает, когда сдаёшь большой объект и смету подписывают без единого замечания: ровное, тихое, с правильным итогом в конце.
В январе у неё вышел срок поверки счётчиков воды. Ульяна поменяла их и пошла в управляющую компанию сдать акт.
Девушка в окошке была молоденькая, с длинными ногтями и строгим лицом, будто охраняла государственную тайну.
— Сколько человек проживает? — спросила она, не поднимая глаз. — Это для начислений за вывоз мусора. Супруг, дети, родственники?
— Никто, — сказала Ульяна. — Я одна.
— Записываю: одна. — Девушка постучала по клавишам. — Собственник Кравцова Ульяна Викторовна. Количество проживающих: один человек. Проверьте и распишитесь.
Ульяна посмотрела на бумагу. Там стояла одна строчка и одна фамилия, её собственная. Никакой крови, никаких штампов, никаких «потерпи». Она расписалась так аккуратно, как не расписывалась даже на актах приёмки.
— Счастливая вы, — вдруг сказала девушка и впервые подняла глаза. — А у меня свекровь с нами живёт. Третий год.
— А квартира чья? — спросила Ульяна.
— Мужа, — вздохнула девушка. — Но ремонт мы на мои делали.
Ульяна помолчала, а потом сказала мягко:
— Выписки по карте храните. В отдельной папке. И пол, если будете перестилать, берите на замке.
Девушка посмотрела на неё странно, но кивнула. Ульяна краем глаза видела, как она что-то записала на жёлтом стикере.
Первая суббота февраля выдалась морозной и солнечной, как на открытке. Ульяна пришла в студию на Свободы к десяти утра, надела фартук и села за круг. Руки помнили всё и, кажется, лепили даже чуть увереннее, чем раньше.
Мастер студии, молодой парень с бородой, остановился у неё за спиной:
— О, Ульяна Викторовна вернулась! А вы где пропадали так долго?
— В командировке, — сказала она. — На чужом объекте.
— И как объект?
Ульяна подумала. Глина под пальцами крутилась ровно, без спешки, и её никто не торопил.
— Сдала, — ответила она. — Без замечаний.
Дома, на Перекопе, на первой собственной полке, которую она прикрутила сама, стояли шесть синих мисок. Две из них долго отмывались содой, зато теперь совсем не отличались от остальных. Ульяна поставила рядом седьмую, новую. Она получилась кривая, как положено, и, кажется, самая лучшая.
Телефон на подоконнике коротко звякнул. Писал Гена, уже в третий раз за неделю: «Уль. Я тут посчитал. За квартиру пришло восемь тысяч четыреста. Это нормально вообще? Ты как с этим справлялась семь лет?»
Ульяна посмотрела на сообщение, на миски, на солнце в окне и на бабушкин паркет. Паркет скрипел, но был её, до последней досочки.
Она написала коротко: «Картой, Гена. Своей».
И выключила звук.
— Ты не «помогал сестре». Ты финансировал нашу с тобой катастрофу — сказала я, глядя на распечатку с его тайных переводов.