– В субботу к семи, Вадик. Дрова привезли, полную машину, у ворот свалили, – сказала мать в трубку.
Я стоял в прихожей с Тасиным рюкзаком в руке. В рюкзаке лежал подарок, завёрнутый ещё в среду: завтра в четыре у дочкиной подруги день рождения, батутный центр.
– Мам, мы завтра не можем, – сказал я. – У Таси праздник, мы обещали.
– Праздник в четыре, ты сам говорил. А дрова в семь. Успеешь и туда, и туда, если шевелиться будешь.
– Там кубов пять. Это на весь день.
– Значит, на весь. Батуты ваши никуда не убегут, а берёза под дождём посереет. На воскресенье ливень обещают.
Жена вышла из кухни и встала в дверях с полотенцем на плече. Олеся в такие минуты молчала и смотрела не на меня, а на телефон в моей руке, будто в квартире был кто-то лишний. Голос у матери был такой, что громкая связь не требовалась.
– К семи приедем, – сказал я. – Но в три уезжаем. В три, мам. Не в четыре и не «вот только доложим».
– Посмотрим, – ответила мать и отключилась.
– Вадим, ты слышал, что она ответила? – спросила Олеся.
– Слышал. В три уедем.
– Она сказала «посмотрим».
Из комнаты выглянула Тася в пижаме с лисами.
– Мы опять к бабе Римме? А как же Милана? – спросила она.
– К бабе Римме с утра, к Милане в четыре, – сказал я. – Всё успеем.
– Ты про цирк тоже говорил «успеем», – сказала дочь. – А мы пришли, когда слоны уже ушли.
Олеся сняла полотенце с плеча, сложила его вчетверо и ушла на кухню. Я открыл в телефоне будильники. Там стоял один, постоянный: «Суббота, 5:40». Заводить его было не нужно, он не выключался никогда.
В семь ноль две я открыл калитку своим ключом. Мать стояла у дров в резиновых сапогах и смотрела на часы.
– Семь ноль две, – сказала она вместо «здравствуй».
Берёзовые поленья лежали у самых ворот, горой выше Таси. На перилах крыльца, под бельевой прищепкой, висела тетрадь в клетку.
Мать сняла её, не глядя.
– Значит, так. Вадик носит дрова под навес и кладёт поленницей, а не внавал. Олеся полет морковь. Только не как в прошлый раз, я после тебя полгрядки перепалывала.
– Римма Васильевна, в прошлый раз я полола свёклу, – сказала Олеся.
– Вот свёклу и перепалывала. Тася со мной, жуков собирать.
– Мам, мы тут до трёх, – сказал я. – Что успею, то успею.
– Да я вас вообще ни о чём не прошу. Я всю жизнь сама, – ответила мать и протянула мне тетрадь. – На, глянь, чтоб знал.
Я глянул. «14.06 – дрова. 21.06 – картошка, окучить. 28.06 – теплица, плёнка. 5.07 – забор, 4 пролёта». «Ни о чём не прошу» было расписано по субботам до конца августа, и каждая суббота была записана на меня.
До обеда я перетаскал половину. Берёза была сырая, тяжёлая, рукавицы промокли насквозь. Олеся полола на корточках, а мать дважды подходила и молча выдёргивала за ней то, что считала сорняком.
– Пап, смотри, сорок два! – сказала Тася и показала банку, где на дне шевелились жуки. – Баба Римма говорит, я работаю лучше мамы.
В два к воротам подъехала белая машина. Сестра живёт через две улицы и приезжает к матери по субботам, когда основное уже сделано.
– Ой, сколько вы наворочали! – сказала Жанна и подняла ладони с длинными сиреневыми ногтями. – Я бы помогла, но мне нельзя. У меня руки – рабочий инструмент, в понедельник шесть клиенток.
Рабочим инструментом она за десять минут перенесла в багажник три десятка яиц, две банки солёных огурцов и мешок картошки из погреба. Мешок подняла сама.
– Жанночка, зелени возьми, я нарезала, – сказала мать совсем другим голосом. – И банку смородины, Толик любит.
– Вадь, ты бы маме заодно навес глянул, там с угла течёт, – сказала сестра и захлопнула багажник.
В три я снял рукавицы и повесил их на штакетник.
– Тася, мой руки. Мы поехали, – сказал я.
– Куда поехали? – спросила мать. – Вон ещё сколько лежит.
– Я вчера сказал: в три.
– Завтра ливень, Вадик. Они же намокнут.
– Накрой плёнкой, она в сарае, слева, – ответил я. – В следующую субботу доложу.
– Жанна, ты слышишь? – сказала мать. – Мать под дождём будет с плёнкой бегать, а они на батутах прыгать.
– Вадь, ну полчаса-то можно, – сказала сестра из машины. – Не развалится ваша Милана.
Я взял Тасю за руку и повёл к умывальнику. Раньше, чем меня отпустили, я уезжал из Сосновки впервые.
Мать ничего не крикнула нам вслед. Она открыла тетрадь, послюнила карандаш и дописала в строке «21.06»: «дрова – не доделал».
На трассе Тася уснула, не доехав до заправки. Подарок для Миланы она держала на коленях обеими руками.
– Сорок шесть, – сказала Олеся.
– Что сорок шесть?
– Суббот. За прошлый год. Я вчера ночью по фотографиям в телефоне посчитала, сколько раз мы были в Сосновке.
– Не может быть.
– Может. Пропустили шесть: Новый год, Тасина ветрянка и когда твой цех выводили в выходные.
Я обогнал фуру и вернулся в свой ряд. Спорить было не с чем: фотографии она показала бы на первом же светофоре.
– Тасе шесть лет, – сказала жена. – Она умеет собирать колорадского жука в банку и знает, что такое окучивать. А моря не видела ни разу. У тебя отпуск с двадцать пятого августа. Поехали, Вадим. Втроём.
– Мать знает про двадцать пятое. Я ей ещё в декабре сказал, когда график подписали.
– Значит, она туда уже что-то вписала. Поэтому не говори ей вообще. Купим билеты и уедем.
– Может, я ей прямо скажу. Заранее, по-человечески.
– Скажи. Про Казань ты тоже прямо сказал. Билеты мы сдали за день до поезда, потому что ей стало нехорошо. А в понедельник она белила яблони.
Я мог набрать мать тут же, с трассы. «Мам, в августе мы едем на море». Мне тридцать девять лет, что она может запретить? Не набрал. Я слишком хорошо знал, каким голосом она скажет «езжайте», и что после этого голоса никуда не поеду сам.
– Я подумаю, – сказал я.
– Думай. Только билеты на юг продают за три месяца, и на август их уже разбирают.
Через неделю мы окучивали картошку. Десять соток, ряд за рядом, а мать шла следом и поправляла тяпкой там, где ей казалось криво.
В обед она вынесла на крыльцо тетрадь.
– С двадцать пятого у тебя отпуск. Я записала. Первая неделя – сарай, крышу перекрыть. Вторая – картошка. Шифер я уже присмотрела.
– Мам, подожди. У меня на отпуск свои планы были.
– Какие у тебя планы? Отдохнуть? – спросила она и сняла очки. – А я когда отдыхала? Я вас с Жанной одна на ноги ставила, на двух работах, в отпуске ни разу в жизни не была. И ничего, не жалуюсь. А ты матери две недели пожалел.
– Я не пожалел. Я хочу понять, почему ты меня не спрашиваешь.
– А чего спрашивать? Ты мне сын или кто? Это всё она, я же вижу. Сидит вон, на часы косится. Ей бы только по курортам, а что мать одна на десяти сотках, ей всё равно.
Олеся сидела на нижней ступеньке и чистила Тасе яблоко. Нож в её руке на секунду остановился и пошёл дальше.
Мать надела очки, взяла ручку и подчеркнула строку «25.08–7.09 Вадик, отпуск» двумя линиями. Не карандашом, как всё остальное. Ручкой.
– Вычёркивай, – сказал я. – Отпуск перенесли на ноябрь. Производство, большой заказ.
– Как перенесли? Кто разрешил?
– Начальник цеха.
– Ну и ладно, – ответила она, подумав. – В ноябре сарай крыть даже лучше, не жарко. А картошку тогда по субботам, двадцать третьего и тридцатого. Видишь, как всё складно. Мать плохого не запишет.
Она зачеркнула обе линии одной жирной и написала сверху: «ноябрь». Я соврал ей в лицо впервые лет с пятнадцати, и она поверила сразу.
Вечером Тасю уложили, и Олеся поставила ноутбук на кухонный стол.
– Поезд в пятницу, двадцать второго, вечером, – сказала она. – Купе, две нижние и верхняя. Обратно третьего сентября. Берём?
– Бери.
– Гостевой дом в Лазаревском, десять ночей, до моря семь минут пешком. Хозяйка просит предоплату переводом.
– Переводи.
– Ты уверен? Она ведь узнает. Не сейчас, так в августе.
– В августе мы будем в поезде, – ответил я.
В дверях кухни стояла Тася, босая, с зайцем под мышкой.
– А что вы покупаете? – спросила она.
– Билеты, – сказал я. – В августе мы поедем на море. На поезде, с ночёвкой.
Она взвизгнула, и Олеся приложила палец к губам.
– Только это секрет, Тась, – сказал я. – Никому пока не говорим.
– И бабе Римме?
– Бабе Римме особенно. Это сюрприз.
– Баба Римма не любит сюрпризы, – сказала Тася. – Она говорит, сюрприз – это когда гости без звонка.
– Поэтому и молчим.
– Я умею секреты, – сказала дочь. – Я Милане про подарок три дня не говорила.
Олеся повернула ко мне ноутбук. На экране горела кнопка «Оплатить». Я нажал сам.
Через минуту звякнул телефон. Писала мать: «В субботу плёнку на теплицу привези, 6 метров. К семи». Я ответил: «Хорошо». До поезда оставалось восемь суббот, и я отработал их все.
Шестнадцатого августа мать с утра отправила меня в погреб: освободить закрома под новый урожай.
Я откинул крышку и спустился. Внизу пахло сырой землёй и сладковатой гнилью. В двух закромах из трёх лежала прошлогодняя картошка, мягкая, в белых ростках длиной с ладонь.
– Пап, она с усами, – сказала Тася сверху. Она светила мне фонариком и считала вёдра.
Я выносил ведро за ведром и высыпал за баней, в компостную яму. Спина помнила эту картошку: прошлый сентябрь, два выходных подряд, мы с Олесей на коленях в бороздах.
– Одиннадцать! – крикнула Тася, когда я вылез с последним. – Пап, а зачем баба Римма столько сажает, если потом выбрасывает?
– Не выбрасываем, а в компост, – ответила мать от теплицы. – В хозяйстве ничего не пропадает.
– Мам, это одиннадцать вёдер, – сказал я. – И Жанна всю зиму мешками возила. Нам столько не съесть.
– Год на год не приходится. Зато своё, не магазинное.
– Своё лежит в яме за баней.
– А ты за матерью не считай. Ты закрома вымети и известью побели, вон ведро стоит.
Олеся вышла из теплицы с тазом огурцов, посмотрела на яму и ничего не сказала. Прошлой осенью она на этой картошке сорвала спину и неделю ходила в аптечном поясе.
У забора затарахтел мини-трактор. Сосед Ильдар заглушил мотор и облокотился на штакетник.
– Васильевна, так что с копалкой? – спросил он. – Я Жанне ещё в июле говорил: пройду копалкой, пацаны мои соберут. Семь тысяч за весь огород, к обеду мешки в погребе.
– Семь тысяч! – сказала мать. – За полдня! Не надо мне. Копалка твоя клубни режет.
– Ничего она не режет, у меня пол-улицы копает.
– А у меня сын есть.
– Сын-то есть, – сказал Ильдар и посмотрел на меня. – Сын каждую субботу тут. Я своему отцу потому копалку и купил, чтоб самому не кланяться.
Он сказал это без злости, буднично. Я поставил пустое ведро на землю.
– Мам, значит, можно было нанять, – сказал я. – Все эти годы.
– Можно, – ответила мать. – А ты тогда зачем?
– В каком смысле?
– В прямом. Не будет картошки, ты и дорогу сюда забудешь. Я не слепая, вижу, как твоя на часы смотрит. А так ты при деле, при матери, каждую субботу. Мне чужой трактор не нужен, Вадик. Мне сын нужен.
Прошлогодний урожай лежал в яме за баней. Новый ждал меня в земле через неделю. Выходит, всё это было не про еду. Сколько суббот я копал то, что никто не собирался есть?
– Ильдар, продиктуй номер, – сказал я.
– Незачем ему, – сказала мать.
– Диктуй.
Он продиктовал, я записал и сделал дозвон. Мать смотрела на мой телефон так же, как Олеся смотрела на него по пятницам.
– И на будущий год сажаем три сотки, – сказал я. – Десять я больше не копаю.
– Сколько скажу, столько и посадим. Земля моя.
– Земля твоя. А руки мои.
– Посмотрим, – ответила мать. Тем же словом, что в июне по телефону.
Обедали на веранде. К окрошке, как по звонку, приехала Жанна и села с краю, поближе к двери.
– Мам, ты мне с нового урожая мешка три оставь, – сказала сестра. – И моркови. Толик без своей моркови борщ не ест.
– Оставлю, куда я денусь. Выкопаем сначала, – сказала мать и положила тетрадь рядом с хлебницей. – Ботву я во вторник скошу. В субботу, двадцать третьего, копаем картошку. Все. Жанна, ты тоже.
– Мам, у меня двадцать третьего запись с девяти до вечера, – сказала Жанна. – Свадьбы, сезон. Я никак.
– Ну, ты работаешь, тебе простительно. Вадик с Олесей выкопают. Олеся, перчатки возьми свои, а то опять скажешь, что мои велики.
– Хорошо, – сказала Олеся и посмотрела в тарелку.
– А мы двадцать третьего не можем, – сказала Тася с полным ртом. – Мы в поезде будем ехать. Я на верхней полке.
Ложка матери остановилась над тарелкой. Жанна перестала жевать.
– Ой, – сказала Тася и посмотрела на меня. – Это же был секрет.
– В каком поезде? – спросила мать. Спросила тихо, и от этого Тася втянула голову в плечи.
– Римма Васильевна, мы едем на море, – сказала Олеся. – В пятницу, двадцать второго. Втроём.
– Я не тебя спрашиваю. Вадик, ты мне в июне что сказал? – спросила мать.
– Что отпуск перенесли на ноябрь, – ответил я.
– А на самом деле?
– С двадцать пятого. Я соврал.
– Матери. В глаза, – сказала она.
– Да.
– Ничего себе, – сказала Жанна и взяла из миски огурец.
Мать отодвинула тарелку и сложила руки на тетради.
– И почём нынче матери соврать? Сколько отдали?
– Сто сорок тысяч, – сказал я. – Дорога, жильё, еда.
– Сто сорок тысяч, – повторила она по слогам. – За десять дней песка. На море у него деньги есть, а матери помочь некому. Сарай третий год течёт.
– Мам, я каждую субботу тут, – сказал я. – Сорок шесть суббот в году. Это и есть «некому»?
– Ты мне субботы не считай. Мать сыну не чужая, чтобы ей по счёту выдавали, – сказала мать. – Значит, так. Сдавай билеты. Их сдают, я знаю, Зина в прошлом году сдавала. В субботу копаем картошку, в отпуск кроем сарай. И чтоб про моря я больше не слышала, пока в хозяйстве рук не хватает.
– Римма Васильевна, билеты никто сдавать не будет, – сказала Олеся.
– А ты помолчи, – сказала мать и впервые повернулась к ней. – Это ты его научила. Он до тебя матери не врал. Запомни, милая: жён может быть хоть три, а мать не поменяешь.
– Вадик, ну правда, некрасиво вышло, – сказала сестра. – Родителей не воспитывают. Извинись, сдай билеты, и всё уляжется. Море никуда не денется.
Тася под столом нашла мою руку. Ладонь у неё была мокрая.
Мать открыла тетрадь на августе, положила сверху ручку и подвинула ко мне через стол.
– На. Пиши сам, своей рукой: двадцать третье, картошка. Чтоб потом не говорил, что мать заставила.
Я взял ручку. В строке «23.08» написал: «Ильдар. Копалка. Оплачено». Потом достал телефон, нашёл номер, записанный утром, и перевёл соседу столько, сколько он назвал у забора.
– Теперь слушай, мам, я скажу один раз, – сказал я. – Мне тридцать девять лет. У меня жена и дочь. Дочь в шесть лет отличает ботву от лебеды и ни разу не видела моря. Врал тебе я, а не Олеся, и Тасе молчать велел тоже я. В пятницу мы уезжаем. Картошку в субботу выкопает Ильдар, деньги уже у него.
– Чужого на огород не пущу! – крикнула мать.
– Тогда она останется в земле. Огород твой, и решать тебе, – ответил я. – Дальше. Приезжать я буду раз в месяц, в день, который назову сам. Без тетради. И про Олесю при мне больше ни слова: ни «эта», ни «твоя».
– Деньги чужому дядьке, при живом сыне, – сказала мать и встала. – Ты мне условия ставишь? Мне? Я тебя родила!
– Родила. А жить за меня не надо. Это моя суббота, мой отпуск и моя семья.
– Жанна, ты слышишь, что он говорит? – спросила она, не сводя с меня глаз.
– Вадик, уймись, – сказала сестра. – Маме нельзя волноваться. Сказано тебе: родителей не воспитывают.
– Я никого не воспитываю, Жанн. Я еду в отпуск, – сказал я.
– Вон отсюда, – сказала мать. – Уедешь на своё море, можешь не возвращаться.
Тася заплакала в голос.
– Это из-за меня? Из-за секрета?
Я поднял её на руки. Олеся уже стояла с сумкой. Мы шли к калитке через весь двор, мимо поленницы, которую я сложил в июне, и за спиной никто не сказал ни слова. Только звякнула ложка о тарелку.
В машине Тася долго всхлипывала, потом сказала в окно:
– Я не хотела. Оно само сказалось.
– Ты не виновата, Тась, – сказал я. – Секрет был взрослый. Зря мы его на тебя повесили.
– Баба Римма теперь меня не любит?
– Любит. Она на меня сердится, не на тебя.
Олеся молчала до самой трассы. Руль я держал двумя руками, как на экзамене в автошколе, и только на заправке заметил, что пальцы не разгибаются.
– Это ведь я тебя втянула, – сказала жена. – Билеты, «не говори ей». Сказал бы в июне сам, сейчас бы на тебя не кричали.
– Сказал бы в июне, в июне бы и сдал, – ответил я. – Ты же знаешь.
– Знаю. А ребёнка мы всё равно зря впутали. Ей шесть лет, она бабушку любит.
– Зря.
– Ты жалеешь?
– Про Тасю жалею. Про остальное спроси в пятницу.
К вечеру от матери было семнадцать пропущенных. Я не перезвонил ни в субботу, ни в воскресенье.
В четверг она позвонила не мне, а Олесе. Жена посмотрела на экран, потом на меня и включила громкую связь.
– Олеся, я с тобой как женщина с женщиной, – сказала мать. – Верни мне сына. Ты молодая, ты ещё наездишься. А у меня он один.
– Римма Васильевна, я его не забирала. Он десять дней побудет с дочерью у моря и вернётся.
– Не вернётся. Я таких, как ты, знаю: сначала море, потом «зачем нам деревня», потом на праздники по открытке. Скажи ему, чтоб сдал билеты. Тебя он послушает.
– Не скажу, – ответила Олеся.
– Значит, это твоё решение, а не его. Я так и думала.
– Мам, я здесь, – сказал я. – Решение моё. В субботу приедет Ильдар. Открой ему калитку.
В трубке стало слышно, как у неё работает телевизор. Потом пошли гудки. Через час пришло сообщение, уже мне: «В субботу к семи. Последний раз говорю».
В пятницу на перроне в кармане зазвонило снова. На экране стояло «Мать». Я выключил звук и убрал телефон в боковой карман сумки.
– Не возьмёшь? – спросила Олеся.
– Нет. Всё, что мог, я сказал за столом и вчера.
Тася забралась на верхнюю полку раньше, чем проводница проверила билеты, и свесила оттуда голову.
– Пап, а в поезде утром будят?
– Нет, – ответил я. – Тут спят, сколько хотят.
Поезд тронулся в двадцать ноль пять. Олеся с Тасей ушли к проводнице за чаем, и я остался в купе один. За окном тянулись гаражи, потом пошло поле. По привычке я стал считать, во сколько завтра вставать, чтобы успеть к семи, и вспомнил: ни во сколько. Я лёг на нижнюю полку прямо в кроссовках и закрыл глаза.
Утром, под Ростовом, пришло сообщение от Ильдара: «Васильевна меня от калитки развернула. Сказала, сын выкопает. Деньги тебе вернул».
На шестой день в Лазаревском позвонила сестра. Мы сидели на гальке, Тася стояла по колено в воде и визжала от каждой волны.
– Отдыхаешь? – спросила Жанна. – А мать третий день на крыльце сидит. Ботва скошена, картошка в земле. Всей улице рассказывает, что сын на курорты укатил, а её бросил.
– Жанн, я ей звонил четыре раза. Она сбрасывает, – сказал я.
– Значит, плохо звонил. Ты не звони, ты приезжай. Ногами, с гостинцем, как люди делают. Родителей не воспитывают, Вадик, им уступают. Она же не вечная.
– Мы вернёмся четвёртого.
– Вот шестого и приезжай, в субботу. Только без своей, не дразни её. И начни с «прости», а не с условий.
Я посмотрел на Олесю. Она слышала каждое слово и перекладывала камешки из ладони в ладонь.
– Приеду шестого, – сказал я в трубку.
– Шестого ты обещал Тасе колесо обозрения, – сказала жена, когда я отключился.
– Колесо перенесём на воскресенье.
– Вадим, она тебя не мириться зовёт. Она зовёт копать.
– Может быть. Но я хочу услышать это от неё, а не от Жанны.
– А если услышишь? – спросила Олеся.
– Тогда буду знать, что пробовал.
Тася вылезла из воды, вся в мурашках, с ракушкой в кулаке.
– Пап, смотри, какая. В ней море шумит, – сказала она и приложила ракушку мне к уху. – Я её бабе Римме отвезу.
– Отвези, – сказал я.
– Она тогда перестанет сердиться, что я рассказала?
– Она на тебя не сердится, Тась.
– Сердится. Она мне раньше по средам звонила, а теперь не звонит, – сказала дочь и села на полотенце. – Про колесо я слышала. В воскресенье оно такое же, как в субботу?
– Такое же.
– Тогда ладно. Только ты не говори «успеем».
Шестого сентября у материных ворот стояла белая машина с открытым багажником. Жанна носила в него банки с огурцами, по две в каждой руке.
– Ну наконец-то, – сказала сестра. – Мам, он приехал!
Олеся осталась дома. Утром она сама сказала, что будет там красной тряпкой, и положила Тасе в рюкзак ракушку, завёрнутую в носок.
Калитку я открыл своим ключом. За теплицами лежала бурая скошенная ботва, грядки стояли нетронутые. Мать сидела на крыльце в чистом платке и не встала.
– Здравствуй, мам, – сказал я.
– Приехал. Перчатки взял? – спросила она.
– Нет. Я поговорить приехал.
Я поставил на лавку пакет с чаем и чурчхелой. Тася развернула носок и положила рядом ракушку.
– Баба Римма, это тебе, – сказала Тася. – В ней море шумит. Я больше не буду рассказывать секреты.
– Положила, и ладно, – сказала мать, не глядя на лавку. – И сходи к курам, Тася. Взрослые говорят.
Она сняла с перил тетрадь и открыла на странице, исписанной ручкой по пунктам.
– Я три недели думала. Слушай. Первое: извинишься. При Жанне и при Ильдаре, чтобы улица знала. Второе: субботы как были, к семи. Третье: сарай перекроешь до снега, а на будущий год отпуск сначала со мной обсудишь. Четвёртое: свою сюда пока не вози. Таську вози.
– Мам, я мириться приехал, а не наниматься, – сказал я. – За враньё прости, тут я виноват. Картошку завтра выкопаем с Ильдаром, я заплачу. Приезжать буду раз в месяц. Остальное – нет.
– Тогда и говорить не о чем, – сказала мать. – Мне сын на полставки не нужен. Или как было, или никак.
– Никак – это как?
– А так. Не езди. Не звони. Живи со своей, раз она тебе дороже. Нет у меня сына.
– Вадик, ну извинись ты нормально, язык не отвалится, – сказала Жанна от багажника. – Родителей не воспитывают.
Сестре я не ответил. Я смотрел на мать и ждал, что она добавит хоть слово. Она поправила платок и отвернулась к огороду.
– Хорошо, мам. Никак – значит никак, – сказал я. – Я не приеду ни через месяц, ни к картошке. Звонить не буду и трубку брать не стану. Передумаешь насчёт пунктов, скажи Жанне, она передаст.
Я снял со связки оба её ключа, от калитки и от дома, и положил на лавку, рядом с ракушкой.
– Таську оставь до завтра, – сказала мать. – Ребёнок ни при чём.
– Тася едет домой, – ответил я.
– Значит, и внучку отнял. Ну-ну. Тебе твоя за это спасибо скажет.
Тася вышла от курятника сама, взяла меня за руку и оглянулась на лавку.
– А ракушка?
– Ракушка бабушкина, – сказал я. – Пойдём.
У ворот хлопнул багажник. Жанна поехала к себе, через две улицы, с огурцами. Мать с крыльца так и не поднялась.
Прошёл месяц. Мать звонила девять раз, я не ответил ни разу. После первого звонка Жанна передала, зачем: мать спрашивала, к которому часу меня ждать в субботу.
Картошку в конце сентября выкопал Ильдар. Написал мне сам: наняла сестра, платила из материных, половину мешков сразу увезла к себе. Ключи с лавки мать забрала в тот же вечер. Ракушка, говорит, лежит до сих пор.
Улице мать рассказывает, что сына у неё нет, а внучку от неё прячут. Тася спрашивает, сердится ли баба Римма, и я каждый раз отвечаю, что не на неё.
Двенадцатого октября матери исполнится шестьдесят шесть. Тася нарисовала открытку: море и бабушка в панаме. Открытка висит на холодильнике, и я пока не решил, повезёт ли её кто-нибудь.
Может, девятый звонок и надо было взять.
Будильник «Суббота, 5:40» я удалил. В эту субботу проснулся в девять, сам, от запаха блинов. На холодильнике рядом с открыткой висели три билета в цирк, и к слонам мы успевали.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Это ты уйдешь! Продажи не будет.