— За молодых! — сказала Зинаида Павловна и встала с бокалом.
Молодым было сорок семь и сорок девять, за окном гремели салюты, Соня под столом кормила кота холодцом.
— Я, конечно, не напоминаю, — продолжила свекровь, — но в две тысячи третьем я вам дала сто двадцать тысяч. На свадьбу. Когда вы в общежитии на одной плитке картошку жарили. Глебушка, сколько это по-нынешнему?
— Мам, ну Новый год же…
— Сколько, Глеб?
Глеб вздохнул и полез в телефон. Раньше Зинаида Павловна считала сама, на бумажке, а позапрошлой зимой поручила это сыну. С тех пор у него в закладках калькулятор инфляции. Я видела, как он эту закладку делал: молча, с лицом человека, который подписывает пожизненное обязательство.
— Шестьсот восемьдесят, мам. Примерно.
— Шестьсот восемьдесят, — повторила Зинаида Павловна с таким удовольствием, будто это ей премию выписали. — В прошлом году было шестьсот сорок. Вот так, дети. Бабушка не забывает.
— Бабуль, — сказал Тимофей, не поднимая головы от тарелки, — а в следующем году будет семьсот двадцать?
— Будет, если цены не остановятся.
— Значит, нам надо, чтобы цены остановились, — серьёзно сказала Соня из-под стола.
Все засмеялись, я тоже. А у меня в голове, как всегда в эту минуту, ровно и без интонации прозвучало: «Ты нам обязана». Вслух этого никто ни разу не сказал. Не было нужды, двадцать три новогодних тоста подряд всё сказали сами.
Теперь по порядку, иначе непонятно, откуда что взялось.
Я из Кандалакши. Это Мурманская область, полярная ночь. В школе я вела радиоузел, и сорок минут большой перемены были мои: «Доброе утро, восьмой «Б» поздравляет Нину Васильевну с днём рождения». Голос у меня с детства низкий и спокойный. Учительница литературы говорила, что таким голосом надо объявлять поезда.
Поезда я так и не объявила, а на городском радио в Ярославле отработала четырнадцать лет. Потом радио закрыли, точнее, оставили одну музыку и автомат, который говорит «в эфире хиты». А мне сорок два года, и куда мне?
Оказалось, голос тоже товар. Сейчас я самозанятая. Пишу аудиокниги для двух студий, голосовые меню для банков и клиник («Для записи к терапевту нажмите один») и иногда рекламу. Если позвонить в одну ярославскую стоматологию, там скажут «Ваш звонок очень важен для нас», и это тоже я. Подработала ещё в радийные времена, а звонок у них до сих пор важен.
Работаю дома, в шкафу. Квартира у нас трёхкомнатная: спальня, комната Тимофея и комната Сони. Мне досталась кладовка, то есть встроенный шкаф в коридоре, где раньше жили зимние куртки. Курток там больше нет. Висят мамины верблюжьи одеяла, которые она мне ещё в Кандалакше собрала в приданое, и шесть квадратов акустического поролона. На стойке микрофон за сорок две тысячи, дальше табуретка, ноутбук и я.
Пишу либо с шести до девяти утра, пока дом спит и не гудит лифт, либо поздно вечером. Днём то перфоратор, то мусоровоз, то соседский сын со скрипкой.
Зарабатываю по-разному: в хороший месяц под сто тысяч, в плохой пятьдесят. Налог плачу через приложение, шесть процентов, потому что заказчики у меня организации. Всё белое, всё с чеками.
А Зинаида Павловна сорок лет проработала товароведом в универмаге. Для неё работа — это проходная, начальник и тринадцатая зарплата. Человек в шкафу с одеялами — это не работа. Это, как она однажды сказала Глебу при мне, «какая-то болтология».
Она ни разу не спросила, чем я занимаюсь. Она сразу решила.
— Вера, я всё понимаю, можешь не объяснять, — сказала она, когда я купила микрофон. — Сорок две тысячи. За сорок две тысячи можно холодильник купить.
— Холодильник у нас есть, Зинаида Павловна.
— Я молчу, конечно. Но холодильник — это вещь.
Когда я пошла на онлайн-курсы дикторского мастерства, тридцать восемь тысяч с сертификатом в конце, она сказала:
— Тридцать восемь тысяч, чтобы учиться болтать. Ты ж и так болтаешь бесплатно.
Ключ от нашей квартиры у неё с Сониного рождения. Тогда он был правда нужен: кесарево, Глеб на смене, Тимоше семь, первый класс, его надо забирать из школы. Ключ дали «на месяц». Соне сейчас девять.
Сначала свекровь приходила, когда мы дома. Потом стала заходить и без нас, «цветы полить». Цветов у нас два, кактус и алоэ, и обоим частый полив только вредит.
Возвращаюсь как-то со студии (на большие записи я езжу туда), а в ванной всё переставлено. Мои полотенца для лица лежат на верхней полке, куда я достаю только с табуретки. На крючках висят Глебовы банные, которые всегда жили в шкафу.
— Глеб, это что?
— Мама заходила.
— Зачем?
— Полила кактус.
На холодильнике записка почерком товароведа, ровным, с наклоном: «Вера, полотенца для лица на виду не держат, это не гостиница. Я молчу, конечно, но у тебя в ванной как в общежитии».
«Я молчу, конечно, но» — это её фирменное. После этих слов она обычно говорит минут пятнадцать без остановки.
Полотенца я разложила обратно и решила не заводиться. А через неделю в шесть утра открыла шкаф: в шесть пятнадцать у меня была запись с московским режиссёром. Одеял нет. Голый поролон, голые стенки, звякают вешалки.
Одеяла лежали на балконе, на сушилке, под мокрым снегом.
— Глеб!
Глеб вышел в футболке и с одним открытым глазом.
— Где мои одеяла?
— Мама вчера была. Сказала, что у тебя в шкафу они сгниют, надо проветрить.
— Под снегом проветрить?
— Ну вчера снега не было…
Писала я без одеял. Режиссёр Артём из Москвы, молодой человек лет тридцати, вежливый до прозрачности, послушал первый дубль и сказал:
— Вера Сергеевна, простите, а вы откуда пишете? Эхо, как в бане.
— Из шкафа, Артём. Просто сегодня он без одеял.
— Понял. Давайте ещё раз. И теплее, пожалуйста. Чтобы бабушка поверила.
Ролик был социальный, по заказу областного управления полиции, про телефонных мошенников. Сначала я играла мошенницу: ласково, по-домашнему, «Здравствуйте, Галина Петровна, служба безопасности банка». Потом своим обычным голосом говорила: «Положите трубку. Сотрудники банка никогда не спрашивают код из СМС». Студия платила за него пятнадцать тысяч, это немного, но мне было важно. Соседку напротив, Галину Семёновну, год назад развели на сорок тысяч именно так, ласково и по-домашнему.
Утренний дубль Артём забраковал из-за эха, и вечером мы переписывали часть мошенницы заново. Одеяла к тому времени уже висели, полусухие.
В тот же вечер, уже после записи, я сказала Глебу:
— Я хочу, чтобы мама вернула ключ.
Глеб посмотрел на меня так, будто я предложила продать гараж вместе с его байдаркой.
— Вер. Она пожилой человек.
— Пожилые люди тоже звонят, прежде чем прийти.
— Она обидится.
— Глеб, я сегодня в снег снимала одеяла с балкона. Они до сих пор сырые, от них пахнет мокрым верблюдом. Мне в пятницу сдавать книгу, двенадцать часов готового звука. А я пишу в бане.
Он помолчал и позвонил матери. По громкой связи, потому что я попросила.
— Мам. Ты можешь ключ вернуть? Ну просто чтобы заранее звонила…
— Это она тебя научила? — сказала Зинаида Павловна. Даже не поздоровалась.
— Мам…
— Я поняла. Глеб, я всё поняла. Меня выставляют из дома. Из дома, в который я вложилась.
Вложилась она в свадьбу, а не в дом. Квартиру мы взяли в ипотеку в двенадцатом году и одиннадцать лет платили сами. Но для Зинаиды Павловны те сто двадцать тысяч давно перестали быть свадебными деньгами. Они как будто лежали под всем сразу: под квартирой, под машиной, под детьми, под моим шкафом.
— Я вам, между прочим, когда вы в общежитии жили…
— Мам, мы помним.
— Вы помните! Ты помнишь, а она нет. Её не ключ отбирать — её воспитывать надо было. Двадцать три года назад. Я тогда ещё говорила: Глеб, она с Севера, они там все себе на уме…
Дальше я не слушала. Повесила в шкаф полусухое одеяло и сидела там в темноте, среди поролона. Там хорошо, в шкафу. Тихо. Никто не воспитывает.
Ключ она, конечно, не вернула.
Где-то в феврале Соня пришла из школы и долго мыла руки. Соня моет руки секунд пять, ей некогда, а тут простояла у раковины три минуты.
— Сонь?
— Мам. А ты правда обманываешь бабушек?
Я поставила чайник обратно на подставку.
— Кто тебе сказал?
— Бабушка Зина. Она меня с рисования забирала. Сказала, что ты по ночам сидишь в шкафу, звонишь старушкам и забираешь у них деньги. Поэтому у тебя всегда есть деньги, а нигде не работаешь.
— А ты что ей сказала?
— Что ты в шкафу книжки читаешь. Про Муми-троллей. Я слышала. А она сказала, что это для отвода глаз.
Тут Соня заплакала. Не громко, а как плачут в девять лет, когда сами не понимают, во что верить.
Я её обняла, а в голове стало тихо. Как в эфире перед новостями: секунда тишины, а потом чётко и по делу.
Вечером пришёл Тимофей. Ему шестнадцать, ему уже не надо объяснять, ему надо показывать.
— Мам, бабушка мне звонила, — сказал он и, как всегда, налил себе чай в мою кружку. — Спрашивала, не ходят ли к нам странные люди и нет ли у нас долгов. Сказала, если что, я могу жить у неё. Что нас, может, скоро будут «проверять».
— Кто будет проверять?
— Не понял. Сказала: «Я молчу, конечно, но кто-то же должен».
С радио у меня осталась привычка записывать всё: слово в эфире не воробей, и в монтажной тоже. Тексты, которые озвучиваю, я распечатываю и на обороте ставлю пометки, где вдох, где ударение, где режиссёр просил «на улыбке». Старые распечатки лежат в коробке рядом со шкафом, потом я их выбрасываю.
В тот вечер я взяла свежую пачку, перевернула и записала. Дата. Время. Соня: «бабушка сказала, ты по ночам обманываешь старушек». Тимофей: «если что, можешь жить у меня», «скоро будут проверять». И всё, что вспомнила с Нового года: «её воспитывать надо было», «они с Севера, все себе на уме», «болтология».
Вышло полторы страницы мелким почерком. На лицевой стороне была реклама мебельного салона: «Ваш диван ждёт вас!»
Я показала Глебу. Он прочитал и долго молчал.
— Она не со зла.
— Глеб. Я не спрашиваю, со зла или нет. Я показываю, что она говорит нашей дочери.
— Я с ней поговорю.
Поговорил. Мама плакала, у мамы поднялось давление, мама сказала, что «ребёнок всё не так понял». Глеб вернулся виноватый, как будто давление поднялось у него.
Потом выяснилось, откуда у неё взялись «старушки».
Когда Зинаида Павловна поливала кактус (а в марте его полили раз пять), она заглядывала и в коробку с распечатками. Сверху лежал сценарий полицейского ролика. Роли мошенницы и диктора мне прислали двумя файлами, и я распечатала их на двух листах, крупно, потому что под лампой плохо вижу мелкий шрифт. На верхнем листе было: «Галина Петровна, здравствуйте, служба безопасности банка. Не кладите трубку. Назовите, пожалуйста, код из СМС».
Второй лист, где «положите трубку, это мошенники», лежал ниже. Его она не нашла. Или не стала искать: она ведь уже всё решила.
А в тот январский вечер, когда мы с Артёмом переписывали мошенницу, она пришла без звонка, открыла своим ключом и стояла в прихожей в двух шагах от шкафа. Я сидела в наушниках и не слышала, как повернулся ключ. Зато она через дверцу слышала мужской голос: «Ещё раз, теплее. Чтобы бабушка поверила».
Если сложить всё, что она видела, получалось так: невестка с Севера, «себе на уме», по ночам сидит в шкафу, обитом одеялами, чтобы не было слышно. Мужской голос велит ей говорить теплее, чтобы бабушка поверила. Сценарий про код из СМС. Микрофон за сорок две тысячи. Наверное, на её месте я бы тоже испугалась, если бы не знала, кто сидит в этом шкафу последние пять лет. Но она знала. Двадцать три года знала.
Пришли в субботу, в половине одиннадцатого. Мы все были дома.
Сначала в замке повернулся ключ, её ключ, тот самый «на месяц». Дверь открылась. На пороге стояла Зинаида Павловна в выходном пальто и с сумкой, а за её плечом на лестничной клетке переминался молодой человек в форме, высокий, румяный, с папкой.
— Проходите, — сказала ему Зинаида Павловна, как хозяйка. — Вот здесь она и сидит.
Молодой человек остался на коврике.
— Гражданка, — сказал он очень вежливо, — я так не захожу. Я в дверь звоню.
И позвонил, хотя дверь уже была открыта. Звонок у нас играет «Подмосковные вечера», Тимофей поставил его ещё в восьмом классе. Звонок доиграл, все стояли и слушали.
— Здравствуйте, — сказал он мне. — Участковый уполномоченный, лейтенант полиции Шестаков Денис Олегович. Поступило заявление от гражданки Моховой Зинаиды Павловны. Мохова Вера Сергеевна — это вы?
— Я.
— Можно пройти? Если нет, побеседуем здесь.
— Проходите, конечно. Можно не разуваться.
Он разулся. Носки у него были с ёжиками, и Соня это сразу заметила: у неё такое же лицо, когда она видит котёнка.
На шум открыла дверь Галина Семёновна из квартиры напротив. Ей семьдесят восемь: пучок, халат, очки на цепочке.
— Верочка, у вас всё нормально? Полиция?
— Нормально, Галина Семёновна.
— Я тогда тут постою, — сообщила она и встала в нашем дверном проёме, держась за косяк.
Сели на кухне: участковый, Зинаида Павловна и я. Глеб стоял у холодильника белый как стена. Тимофей в дверях, Соня у него за спиной.
— Значит, так, — сказал лейтенант и открыл папку. — Заявитель сообщает, что вы, предположительно, участвуете в деятельности телефонных мошенников. Работаете по ночам, в специально оборудованном помещении, источник дохода неизвестен. Также указано, что дети остаются без должного внимания. Я обязан провести проверку и взять объяснения. Это не обвинение, это проверка.
— Понимаю.
— Мам, — тихо сказал Глеб, — ты что сделала?
— А что я сделала? — Зинаида Павловна выпрямилась. — Что должна была, то и сделала. Ты слепой, а я нет. Я сорок лет людей насквозь вижу. Я молчу, конечно, но…
— Вы не молчите, Зинаида Павловна, — сказала я. — Давно уже.
Лейтенант кашлянул.
— Вера Сергеевна, расскажите, чем вы занимаетесь.
— Можно я сразу покажу?
Ещё одна привычка с радио: всё сказанное в эфире должно быть подтверждено, всё подписанное лежит в папке. Моя папка синяя, на кнопке, стоит на полке над ноутбуком. Я её принесла и положила перед участковым.
— Здесь договоры со студиями, две в Москве, одна в Петербурге. Это акты выполненных работ за прошлый год и за этот. Чеки на оборудование: микрофон, сорок две тысячи, магазин, дата, гарантийный талон. Сертификат о прохождении курса дикторского мастерства. — Сертификат я положила отдельно, на него Зинаида Павловна смотреть не стала. — А это приложение «Мой налог».
Я открыла телефон и повернула к нему экраном.
— Самозанятая с двадцать первого года. Все поступления, все чеки клиентам, налог шесть процентов. Вот январь, вот февраль. Вот этот ролик, студия, пятнадцать тысяч, социальный заказ.
Лейтенант читал внимательно, не по диагонали. Иногда поднимал глаза на меня и снова опускал в бумаги.
— А помещение? «Специально оборудованное»?
— Пойдёмте.
Мы вышли в коридор, и я открыла шкаф. Одеяла висели на месте. Поролон, табуретка, микрофон на стойке с поп-фильтром, ноутбук.
— Это студия. Одеяла глушат эхо. Я диктор: аудиокниги, голосовые меню, реклама. Позвоните в стоматологию «Жемчуг» на Свободы, там меня услышите.
— «Ваш звонок очень важен для нас», — сказал из-за спины Тимофей, передразнивая меня. Вышло, кстати, похоже.
Соня хихикнула.
Лейтенант заглянул в шкаф, потрогал одеяло.
— Верблюжье, — пояснила я. — Мамино. Из Кандалакши.
— У моей бабушки такое. В Пошехонье.
Зинаида Павловна стояла в коридоре и сжимала сумку обеими руками.
— Вот! — сказала она. — Бумажек она вам каких угодно нарисует, такие это умеют. А вы послушайте. Я записала.
И достала телефон.
Тут я похолодела. Не от страха, а оттого, что она меня записывала. В моём собственном доме, стоя в моей прихожей со своим ключом.
Динамик у неё всегда на полную громкость, она плохо слышит. Из телефона моим голосом, ласково, тепло, по-домашнему:
«Галина Петровна, здравствуйте, служба безопасности банка. Не кладите трубку, пожалуйста. По вашей карте зафиксирована подозрительная операция. Назовите, пожалуйста, код из СМС…»
И тихий голос Артёма из ноутбука: «Хорошо. Ещё раз, теплее. Чтобы бабушка поверила».
Запись кончилась. Зинаида Павловна торжествующе посмотрела на участкового. Глеб закрыл лицо рукой. Галина Семёновна в дверях ахнула: в прошлом году ей звонили точно так же.
Лейтенант нахмурился.
— Включите ещё раз, пожалуйста.
Она включила. Он слушал, наклонив голову, как настройщик пианино.
— Погодите, — сказал он медленно и вдруг широко, по-мальчишечьи улыбнулся. — Так это ж мой ролик!
— Какой ещё ваш? — не поняла свекровь.
— Ну наш. Полицейский. Нам в феврале из управления прислали, «Положите трубку». Я его на всех встречах с жителями показываю. Там сначала мошенница вот так говорит, ласково, а потом тот же голос, только строго: «Положите трубку. Сотрудники банка никогда не спрашивают код из СМС». Я его раз двадцать видел, наизусть знаю. Это ведь вы?
— Я.
— Скажите, пожалуйста, вторую часть.
Я сказала своим обычным голосом, тем, которым в школе объявляла дискотеки:
— Положите трубку. Сотрудники банка никогда не спрашивают код из СМС. Если вам позвонили, перезвоните в банк сами по номеру на обороте карты.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как щёлкнуло реле в холодильнике.
— Господи, — сказала Галина Семёновна. — Верочка. Так я ж тебя в поликлинике слышала! По телевизору, в очереди к кардиологу! Там ещё бабушка в конце трубку кладёт! Я после этого ролика теперь тоже кладу! Мне в пятницу звонили, «служба безопасности», а я раз — и положила! Это ты меня научила!
И заплакала, громко, с причитаниями.
Зинаида Павловна медленно опустила телефон.
— Это неправда. Это она подстроила.
— Зинаида Павловна, — сказал лейтенант, и голос у него стал совсем не мальчишечий. — Ролик утверждён управлением и размещён на нашем официальном сайте. Подстроить это невозможно.
Он вернулся на кухню, сел, достал бланк и начал писать. Потом поднял голову и спокойно, как о погоде, сказал:
— Я возьму объяснения и приложу копии ваших документов. Решение принимает руководство, но по тому, что я вижу, события преступления нет, будет отказ в возбуждении уголовного дела. По детям у меня вопросов тоже нет, сам вижу. Заведомо ложный донос — отдельная статья, но там нужно доказать, что человек знал, что говорит неправду. Если искренне заблуждался, это другое. И, Зинаида Павловна, запись, сделанную в чужой квартире без ведома хозяев, я бы на вашем месте больше никому не показывал.
Свекровь села на табуретку. Сумка сползла на пол.
— Я хотела как лучше, — сказала она в пустоту. — Я за детей…
— Бабушка, — тихо сказала Соня из-за Тимофея, но услышали все. — Ты мне говорила, что мама обманывает старушек. А мама старушек спасает. Вон бабушку Галю спасла.
Через полчаса участковый ушёл. В коридоре долго обувался, а потом сказал вполголоса:
— Вера Сергеевна, можно автограф? Для мамы. Она этот ролик тоже смотрела, говорит, голос «как у дикторши из старого телевизора».
Я расписалась у него в блокноте.
Галина Семёновна ушла к себе, но дверь не закрыла. У неё это значит: «Я всё слышу, продолжайте».
Зинаида Павловна сидела на кухне на табуретке. Глеб стоял перед ней, и по его спине я поняла, что сейчас что-то будет. Двадцать три года я ждала, когда он вот так встанет.
— Мам, — сказал Глеб. — Ключ.
— Что?
— Ключ от нашей квартиры. Дай.
— Глеб…
— И чип от шлагбаума. Он у тебя на той же связке.
— Сынок, ты что, из-за неё…
— Не из-за неё, мам. Из-за Сони. Ты ей сказала, что её мать преступница. Ты Тимохе предлагала к тебе переехать. Ты привела в наш дом полицию и своим ключом открыла участковому нашу дверь.
Она смотрела на него снизу вверх. Так смотрят, когда земля оказывается не там, где была всю жизнь.
— Я вам на свадьбу…
— Знаю, мам. Сто двадцать тысяч. Шестьсот восемьдесят по-нынешнему. Ключ.
Она долго рылась в сумке вслепую, звенела. Достала связку: свои ключи, наш ключ с синим колпачком (Соня когда-то надела) и серый чип. Сняла наш ключ, сняла чип, положила на стол. Пальцы у неё дрожали, и мне, честно говоря, было её жалко. Жалко, но не настолько, чтобы сказать «оставьте».
— Тимофей проводит тебя до остановки, — сказал Глеб.
— Сама дойду.
Она закрыла дверь тихо, и это было хуже, чем если бы хлопнула.
Дальше я сделала то, о чём думала с того утра, когда снимала одеяла с балкона.
У меня в банке был накопительный счёт под названием «Кабина». Четыре года я откладывала туда с каждого заказа на настоящую звукоизолированную кабину, разборную, с вентиляцией, чтобы писать не в шкафу и не в одеялах. Кабина стоит около семисот тысяч, на счёте было шестьсот девяносто две.
— Вер, ты с ума сошла, — сказал Глеб, когда я ему рассказала. — Это же твоя кабина.
— Это мой долг, Глеб. Двадцать три года его каждый Новый год пересчитывают, а я каждый Новый год слушаю.
— Давай я хоть половину…
— Нет. Это моя расписка. Ты своё в этой истории уже сделал.
Он не стал спорить. Раньше такого тоже не бывало.
Расписку я набросала сама, на обороте последнего листа из коробки. Глеб показал её юристу у себя на ТЭЦ, немолодой спокойной женщине. Она прочитала и сказала: «Паспортные данные обеих сторон, сумма цифрами и прописью, способ передачи денег, дата и подпись собственноручно. Перевод на карту вам ещё и банк подтвердит». Глеб переписал набело.
В среду мы вдвоём поехали к Зинаиде Павловне. Она открыла, не спросив, кто там, видимо, ждала. Лицо серое, халат, на столе тонометр и валокордин.
— Чего приехали? Ещё кого-нибудь вызвали?
— Мы ненадолго, — сказала я.
Я села за её стол, на клеёнку в подсолнухах, положила расписку и ручку и открыла приложение банка.
— Что это?
— Ваши сто двадцать тысяч на нашу свадьбу, Зинаида Павловна. С поправкой на инфляцию, шестьсот восемьдесят. Глеб посчитал, вы же сами просили считать.
Я набрала её номер телефона, сумму и нажала «перевести». Через минуту у меня зазвонил телефон.
— Вера Сергеевна, служба безопасности банка, — сказала девушка. — Вы переводите крупную сумму. Скажите, вас никто не просил по телефону это сделать? Никто не торопит?
— Нет. Я сама. Я, можно сказать, специалист.
Девушка помолчала и подтвердила операцию. На подоконнике пискнул телефон Зинаиды Павловны.
Она надела очки и долго смотрела на экран. Как товаровед, по слогам.
— А код мне надо говорить? — спросила она вдруг растерянно.
— Не надо, Зинаида Павловна. Вам только получить.
— Я ведь дарила, — сказала она, не отрываясь от экрана.
— Подарки двадцать три года подряд не поминают. Подарили и забыли. А вы держали это как долг. Вот я его и возвращаю. Подпишите, пожалуйста.
В расписке было: «Я, Мохова Зинаида Павловна, паспорт такой-то, получила от Моховой Веры Сергеевны, паспорт такой-то, 680 000 (шестьсот восемьдесят тысяч) рублей переводом на банковскую карту в счёт возврата денежных средств, переданных на свадьбу сына в 2003 году, с учётом инфляции. Денежных претензий не имею». Дата, подпись.
Она подписала. Почерк всё тот же, ровный, с наклоном, как на записке про полотенца.
Я сложила расписку вчетверо и убрала в синюю папку, к чекам и сертификату.
— Ну вот, — сказала Зинаида Павловна, глядя в стол. — Теперь мы в расчёте.
— По деньгам — да. По деньгам претензий не имею. А по остальному имею.
— По какому ещё остальному?
— По Соне, которая три минуты мыла руки и плакала. По Тимофею, которому вы предлагали от нас уехать. По «воспитывать надо было» и по «с Севера, все себе на уме». По записи, которую вы сделали в моей прихожей. По участковому, которому вы своим ключом открыли мою дверь. Это не деньги, Зинаида Павловна. Это я вам вернуть не могу. С этим вы уж сами.
Она долго молчала, а потом спросила в стол:
— Внуков-то пустишь?
— Внуки сами решат. Тимофей взрослый, Соня тоже не маленькая. Захотят — приедут. Возить не буду и запрещать не буду.
И мы ушли.
В машине Глеб долго не заводил мотор, сидел и держался за руль.
— Вер. Прости.
— За что?
— За двадцать три тоста.
— Ты их не говорил.
— Я их считал. На калькуляторе.
И засмеялся, нехорошо, со слезами. Я положила руку ему на колено, и мы так сидели, пока мужчина на «Ниве» не посигналил: мы заняли его место у подъезда.
Наутро будильник прозвенел в шесть.
Я налила чай с морошковым вареньем, мама до сих пор присылает посылкой раз в год, и открыла шкаф в коридоре. Одеяла висели ровно, сухие, и пахли уже не верблюдом, а домом. На крючке в прихожей висел ключ с синим колпачком, рядом чип.
В шесть пятнадцать на связь вышел Артём.
— Доброе утро, Вера Сергеевна. Сегодня третья глава, помните? «Муми-тролль и комета».
— Помню, Артём.
Я прочитала абзац, и он попросил остановиться.
— Вера Сергеевна, у вас что-то случилось?
— А что?
— Голос другой. Я вас пять лет пишу. Спокойный какой-то. Как будто вы не в шкафу, а дома.
— Я дома, Артём. Поехали дальше.
Кабины у меня до сих пор нет, пишу в шкафу, в одеялах. В тот же вечер я завела в приложении новый счёт, «Кабина-2», и там уже сто двенадцать тысяч.
Соня ездит к бабушке по воскресеньям, сама, на автобусе, две остановки. Рассказывает, что бабушка теперь тоже кладёт трубку, когда звонит «служба безопасности». Посмотрела ролик на сайте полиции, три раза. «Молча», — говорит Соня.
Тимофей ездит реже. Говорит, ему надо подумать.
На Новый год Зинаида Павловна пришла к нам. Позвонила в дверь, «Подмосковные вечера», всё как положено. Села за стол, потом встала с бокалом и посмотрела на Глеба. Глеб посмотрел на неё.
— За молодых, — сказала она.
И села. Больше ничего не добавила.
Соня под столом шёпотом сказала коту:
— Видишь? Цены остановились.
Муж пожалел, что пустил свою мать в наш дом, но было уже поздно