Вера вернулась со смены в половине седьмого. Пятого января в ветклинике всегда кутерьма: везут собак, которые за праздники доели со стола всё, что плохо лежало, и котов, которые погрызли мишуру. Она успела только переодеться и поставить вариться гречку, когда в замке завозился ключ.
Первой в прихожую влетела Уля, в расстёгнутом комбинезоне и в шапке, натянутой до самых бровей.
— Мама, у меня сюрприз. Только его трогать нельзя.
Следом вошёл Стас с пакетом Улиных вещей, а за ним Тамара Леонидовна. Обычно свекровь до квартиры не поднималась, целовала внучку у подъезда и уезжала, а тут прошла в прихожую и даже не стала разуваться.
— Я на минутку, — сказала она. — Хочу посмотреть, как мама обрадуется.
Вера присела перед дочерью и потянула шапку. Уля дёрнулась.
— Осторожно. Там больно.
В обеих мочках у Ули блестели золотые гвоздики с крошечными божьими коровками. Мочки были пунцовые и распухшие, вокруг гвоздиков засохла желтоватая корочка, а от левого уха шёл такой жар, что Вера почувствовала его, даже не прикасаясь.
— Это мой подарок на Новый год, — сказала Тамара Леонидовна. — Золото, пятьсот восемьдесят пятая проба, с эмалью. Я три ювелирных объехала, везде одни сердечки, как для девиц на выданье. А тут коровки, прямо для неё.
— Вы прокололи ей уши.
— Ну а что такого? Мне в три года прокололи, и ничего. А то ходит у вас как мальчишка, стрижка короткая, штаны с экскаваторами. Пусть хоть в ушах будет видно, что девочка.
Вера подняла голову.
— Стас, ты знал?
— Я её полчаса назад забрал, мама в машине показала. — Стас поставил пакет на тумбочку. — Ну красиво же, Вер. Всё равно когда-нибудь прокололи бы.
— Вот пусть сама и решит, когда подрастёт. А не бабушка за неё.
— Так она и попросила, — Тамара Леонидовна наклонилась к внучке. — Улечка, скажи маме, ты же хотела серёжки?
Уля честно подумала.
— Я хотела блестящие, как у бабушки. Я же не знала, что их прямо в ухо втыкают.
Стас кашлянул в кулак, чтобы не засмеяться.
— Где это делали? — спросила Вера.
— У Карины, в салоне возле рынка. Она у меня ещё ученицей была, когда я в «Чародейке» работала. Рука у неё лёгкая.
— А ухо тогда почему такое горячее?
— Так положено. Свежий прокол, день-два покраснеет и пройдёт. Ты что, врач?
— Ветеринар.
— Ну вот и лечи своих собак. Я к тебе с подарком, с открытой душой, а ты на меня смотришь, как будто я ребёнка в прорубь макнула. Стас, проводи меня. Я тут, похоже, лишняя.
Стас бросил на жену быстрый взгляд и вышел за матерью. Дверь он закрыл аккуратно, без хлопка, и Вере почему-то от этого стало ещё обиднее.
В ванной Уля сидела на стиральной машине и болтала ногами. Вера достала из рабочей сумки флакон хлоргексидина: в клинике им промывали всё подряд, от лап до ушей, и дома запас не переводился. Ватную палочку Уля к себе подпускать не хотела.
— Ну мам. Не надо.
— Надо, зайчик. Я тихонечко, только вокруг.
— А тётя Карина сказала, будет как комарик укусит. А это был не комарик. Это был целый гусь.
Вера невольно улыбнулась.
— Ты плакала?
— Немножко. Сначала одно ухо сделали, и я заплакала, а второе уже не хотела. А бабушка сказала, что большие девочки не ревут и что с одной серёжкой только пираты ходят. Я пиратом быть не хотела.
— А почему мне сразу никто не позвонил?
— Бабушка сказала, это сюрприз. Сказала маме не говорить, пока сама не увидит, а то сюрприз испортится. — Уля вздохнула. — Я три дня молчала. Это очень долго.
Вера обработала второе ухо, подула на него, как дуют на разбитую коленку, и отпустила дочь к мультикам. Потом позвонила в детский медицинский центр, где наблюдали Улю, и записала её на завтра, на девять. Смена у Веры начиналась в два, а у Стаса после праздничных вызовов как раз выпадал выходной, так что с Улей было кому остаться.
Стас вернулся минут через сорок. Разулся, прошёл на кухню, положил себе гречки и долго ел молча.
— Мама в машине плакала, — сказал он наконец.
— А Уля в салоне ревела, и ей сказали, что большие девочки не ревут.
— Вер, ну зачем ты так? Мама подарок сделала, полгорода объехала за этими коровками, пятнадцать тысяч отдала при пенсии в двадцать пять. А ты её встретила, как преступницу.
— Стас, я сегодня принимала кота. Кот злой, кидается, когти ему можно подстричь только под лёгким наркозом. Так хозяйка, прежде чем я к нему подошла, расписалась в бумажке, что согласна. За кота. За когти. А нашей дочери сделали две дырки в ушах, и меня никто не спросил.
— Ну это кот, это клиника, у вас там порядок такой. А мама — бабушка. Своя.
— И поэтому можно без спроса?
— Ты же сама говорила, что к школе ей проколешь.
— Я сказала: если она сама попросит. И если попросит, мы пойдём вдвоём, она сама выберет серёжки и будет знать, на что идёт. А не «комарик укусит».
Стас отодвинул тарелку.
— Ладно, может, мама поторопилась. Но ты из мухи слона делаешь. Заживёт. Вон мама всю жизнь с серёжками, и ничего.
— Твоя мама носит клипсы.
Стас открыл рот и закрыл.
— Ну да. Ей в детстве прокололи, ухо загноилось, бабушка рассказывала, что всё лето лечили. На одной мочке до сих пор бугорок. — Он почесал затылок. — В общем, носит клипсы.
— Отличный пример, Стас. Прямо успокоил.
— Вер, это шестидесятые были, тогда иголку над спичкой калили. Сейчас салон, всё стерильно.
— Завтра схожу к этой Карине и сама посмотрю.
Стас ушёл к Уле, и скоро из комнаты донёсся его голос: он читал вслух про экскаватор, который заблудился на стройке и искал маму-бетономешалку. Уля поправляла, где он пропускал строчки.
Вера осталась на кухне и думала уже не про серёжки. Серёжки можно вынуть, уши заживут. Она думала о том, что её дочь три дня носила в себе секрет от матери, потому что так велела бабушка. И о том, что в марте садик закрывают на ремонт, и они со Стасом ещё в декабре решили: две недели Уля поживёт у Тамары Леонидовны.
Врач, немолодая и неторопливая, посмотрела Улины уши под лампой и что-то быстро написала на листочке.
— Проколото грубовато и низко, у самого края, но пока ничего страшного. Серьги сейчас не вынимайте, обрабатывайте утром и вечером вот этим и через три дня покажете. Если поднимется температура или ухо начнёт сильнее дёргать, приходите сразу.
Уля, которая весь осмотр просидела, вцепившись в мамин рукав, в коридоре сообщила:
— Эта тётя хорошая. Она сначала говорит, а потом трогает.
Салон Карины нашёлся там, где и говорила свекровь: на первом этаже старой пятиэтажки у рынка, вывеска с ножницами и расчёской, внутри два кресла и большой аквариум. Уля сразу потянула маму к рыбкам.
— Вот тут бабушка мне разрешила рыбок кормить, пока тётя Карина иголку готовила.
Вера промолчала.
Карина, плотная женщина лет сорока пяти, вытирала кресло после клиентки. Увидела Улю и заулыбалась.
— О, наша смелая девочка. Как ушки?
— Красные, — сказала Вера. — Я её мама. Врач говорит, проколото грубо и почти у края.
Карина перестала улыбаться и отложила тряпку.
— Так серёжки-то не наши были. У нас пистолетом делают, на медицинские гвоздики, там всё одноразовое. А Тамара Леонидовна свои принесла, золотые, с коровками. На такие пистолетом нельзя, только иглой. Я ей говорила, давайте на наши, а через пару месяцев на золото поменяете. Она ни в какую. Подарок, говорит, золото, пусть сразу носит.
— А почему вы у меня не спросили?
— Так она сказала, вы знаете. Мама, говорит, на работе, мама только за, давно собирались. — Карина пожала плечами. — Я её двадцать лет знаю. Она меня, считай, ремеслу и учила. Мне в голову не пришло перепроверять.
— Я узнала вчера в семь вечера. Когда шапку сняла.
Карина помолчала.
— Вообще по правилам надо, чтобы мама или папа были и расписались. Тут я неправа, что уж. Денег я с неё не брала, по-свойски сделала. Если надо, приводите, я бесплатно гляну.
— Не надо бесплатно. Если к вам ещё раз приведут чужого ребёнка, просто позвоните маме.
— Обещаю.
На улице Уля спросила, можно ли им тоже завести рыбок. Вера пообещала подумать, а сама шла и прокручивала одно: «Мама только за, давно собирались». Выходит, свекровь затеяла всё не сгоряча. Она сказала это Карине заранее, потому что прекрасно знала, что Вера бы не разрешила.
Вечером Вера рассказала мужу про Карину. Стас слушал, ковыряя вилкой котлету.
— Может, Карина путает? Ей самой отвечать неохота, вот она на маму и валит.
— Тогда спроси у мамы сам.
— Завтра. Она сегодня и так трубку не берёт.
Перед сном уши обрабатывал Стас. Вера показала ему, как держать мочку и куда вести палочку, и он, к её удивлению, справился аккуратно, приговаривая про экскаваторщика, которому надо смазать ковш. Уля хихикала, а потом вдруг спросила:
— Пап, а мама серёжки не снимет?
— С чего ты взяла?
— Бабушка сказала, мама обязательно захочет снять. И что если мама снимет, значит, она хочет, чтобы я была мальчиком, а девочкой меня не любит. А бабушка любит любой.
Стас так и остался сидеть с ватной палочкой в руке.
— Это бабушка так сказала?
— Угу. Ой. Это тоже был секрет.
Когда Уля уснула, Стас вышел на кухню, положил телефон на стол и включил громкую связь. Тамара Леонидовна взяла с четвёртого гудка.
— Явился. Я уж думала, у меня сына нет, одна невестка с претензиями.
— Мам, ты Уле говорила, что если Вера снимет серёжки, значит, она её не любит?
— Ну было. А что, неправда? Она ж из ребёнка мальчишку растит. Стрижёт коротко, штаны эти, машинки. Кто-то должен девочке объяснить, что она девочка.
— А Карине ты сказала, что Вера согласна?
— А что мне было, у Веры разрешения спрашивать? Она бы не разрешила.
— Вот именно, мам. Ты всё понимала и всё равно сделала.
В трубке помолчали.
— Стасик, я двух сыновей вырастила. Двух. Мне за всю жизнь ни одного бантика завязать не пришлось, ни одного платьица купить. Одна внучка, и та в штанах с экскаваторами. Мне что, и порадоваться нельзя?
Вера слушала и вдруг поймала себя на том, что ей жалко свекровь. По-настоящему жалко, без злости. Тамара Леонидовна и правда всю жизнь мечтала о дочке.
— Мам, да пожалуйста, — сказал Стас. — Платья дари, бантики дари. Уля их, кстати, любит, если без колючих кружев. Но уши без спроса, секреты от мамы и вот это «мама тебя не любит» — это уже не подарок.
— Ах вот как. Значит, я теперь враг. Хорошо, я поняла. Больше ничего дарить не буду, раз у вас такие строгости. Спокойной ночи.
Она отключилась. Стас долго смотрел на погасший экран.
— Вер. Насчёт марта.
— Я не знаю, Стас. Честно не знаю. Три дня — и три секрета. Сюрприз, маме не говорить, мама не любит. А в марте две недели.
— Она не со зла. Она правда думает, что так лучше.
— Я понимаю, что не со зла. От этого не легче. Пусть приезжает к нам, гуляет с ней, платья дарит. Но пока при нас.
— И долго так?
— Пока я не перестану бояться, что Уля мне чего-то не рассказывает.
Стас кивнул и полез в телефон смотреть свой график на март.
На следующий день Нина Семёновна, санитарка, которая работала в клинике дольше любого из врачей, выслушала Верин рассказ в перерыве, не переставая скатывать в рулоны чистые пелёнки.
— Ой, да брось ты. Нам всем бабушки уши прокалывали. Меня бабушка на кухне иголкой, с шёлковой ниткой, а потом ещё неделю эту нитку туда-сюда дёргала, чтоб не заросло. И ничего, всю жизнь в серьгах.
— А маму вашу кто-нибудь спрашивал?
— Кто ж тогда разрешения брал. Мать на ферме с утра до ночи, бабушка решила, бабушка сделала. — Нина Семёновна подумала и положила рулон на полку. — Мать, правда, потом с бабушкой неделю не разговаривала. Я-то всю жизнь думала, из-за того, что нитка грязная была и у меня ухо раздуло.
— А сейчас как думаете?
— Теперь уж и не знаю. Может, и не из-за нитки. Ей ведь тоже, поди, обидно было. Её ребёнок, а она последняя узнала.
— Вот и у меня так. Не за уши даже переживаю. Уши заживут.
— Ты только свекровь-то совсем от девчонки не отваживай. Бабушки, они бестолковые бывают, а без бабушки ребёнку тоже худо. Моя мне хоть уши и проколола кое-как, зато сказки знала такие, каких ни в одной книжке нет. И блины на сковородке рисовала, зайцами.
— Да я не против неё. Пусть будет. Просто я хочу знать, что с моей дочкой делают, пока меня нет рядом.
— Ну так это правильно, — сказала Нина Семёновна просто и пошла звать следующего. В коридоре уже нетерпеливо тявкал кто-то мелкий.
Через полторы недели врач сказала, что краснота сошла и уши заживают как надо, и разрешила обрабатывать раз в день, а потом и вовсе бросить. Уля, выйдя из кабинета, первым делом встала перед зеркалом в коридоре и долго вертела головой, разглядывая коровок то с одной стороны, то с другой.
— Мам, а их же можно оставить?
— А тебе они как?
— Красивые. Они теперь не кусаются. Только больше мне ничего не прокалывать, даже нос. Я уже знаю, как это.
— Договорились. Это твои уши, тебе и решать.
В тот же вечер, пока Вера резала Уле яблоко, дочь подошла и зашептала ей в самое ухо, оглядываясь на дверь в комнату, где сидел Стас:
— Мам, у меня секрет. Я папе экскаватор рисую, в подарок. Это хороший секрет, его тебе можно. Его только папе нельзя.
— Самый правильный, — согласилась Вера.
Отпуск Вере сначала давать не хотели: в марте у них в клинике сразу двое уходили на учёбу. Она дошла до заведующего, объяснила, что дочку на две недели оставить не с кем, и выпросила первую неделю. Вторую неделю Стас взял у себя в сервисе, пообещав напарнику отработать за него майские.
Тамара Леонидовна не звонила почти две недели. Стасу звонила по каким-то делам, про счётчики, про кран, про Улю спрашивала коротко и сухо. А в пятницу вечером телефон зазвонил у Веры. На экране высветилось «Тамара Леонидовна», и Вера даже не сразу поверила, потому что свекровь сама набирала её от силы раз в год, на день рождения.
— Вера, это я. Привозите Улю завтра ко мне на день. Я ей сюрприз приготовила.
— А что именно?
— Ну что ты сразу допрос устраиваешь. Чёлку ей подровняю, у неё уже в глаза лезет. Я всё-таки сорок лет с ножницами, не чужому же человеку доверять.
Вера посмотрела на дочь, которая лежала на полу и раскрашивала экскаватору ковш в оранжевый.
— Тамара Леонидовна, чёлку Уля носит такую, какую сама выбрала. Захочет подровнять, вместе к вам придём. А завтра приезжайте лучше к нам. Сходим в детский центр на батуты, Уля давно просится, а я одна за ней по этим батутам не угонюсь.
— Значит, теперь под присмотром.
— Пока да.
В трубке помолчали.
— А в марте как же? Стас говорил, садик закрывают.
— В марте мы со Стасом в отпуске. По очереди, по неделе каждый.
— Понятно. Всё вы без меня решили.
— Вы ведь с ушами тоже меня не спросили.
Свекровь замолчала так надолго, что Вера проверила, не сорвался ли звонок.
— Серёжки-то хоть носит? Или сняла уже?
— Не сняла. Сама решила оставить. Сказала, они теперь не кусаются. А ещё сказала, что больше ничего прокалывать не даст.
— Вся в тебя, упрямая.
— Вы ж сами клипсы носите. Тоже, видно, больше не дали.
— Стас разболтал, — буркнула Тамара Леонидовна, и Вере показалось, что свекровь там, на том конце, хмыкнула. — Ладно. В одиннадцать буду. Скажи ей, бабушка приедет без ножниц.
Вера положила телефон на стол. Уля подняла голову от рисунка.
— Бабушка приедет?
— Завтра. На батуты с нами пойдёт.
— А чёлку резать будет?
— Только если ты сама захочешь.
— Ни за что. Мне надо, как у экскаваторщика.
Из комнаты выглянул Стас.
— Это ещё как?
— Как у тебя, пап. — Уля критически оглядела отца. — Только чтобы лоб не такой большой.
— Твой сын лишь убыток. — Нашла у мужа синий блокнот, где он годами копил чеки на «чужого» ребенка