Оля гоняла щётку пылесоса по ковру уже в третий раз, а песок всё равно ощущался под пальцами. Октябрь в Смоленске выдался мокрым, грязь с улицы заносили в подъезд целыми пластами, и ковёр в двушке на Николаева сдавался первым.
Звонок она услышала не сразу: выключила пылесос, обтёрла руки о домашние штаны и пошла к двери.
На пороге стояла Вика. Рядом — большой красный чемодан на колёсиках, блестящий, с жёлтой биркой авиакомпании, будто младшая сестра минуту назад прилетела с моря.
— Привет, Оль.
— Ты, похоже, этажом ошиблась.
— Не ошиблась. — Вика подтянула чемодан к самому порогу. — Дай мне два слова сказать. Скажешь уйти — уйду. Я полтора часа у подъезда стояла, ждала, пока у тебя на кухне свет загорится. Мне правда некуда идти. Совсем некуда, Оль.
— У меня пылесос включён, вода в кастрюле кипит.
— Не ошиблась. — Вика подтянула чемодан к самому порогу. — Дай мне два слова сказать. Скажешь уйти — уйду.Я полтора часа у подъезда стояла, ждала, пока у тебя на кухне свет загорится. Мне правда некуда идти. Совсем некуда, Оль.всем некуда, Оль.
Год и семь месяцев назад Оля вернулась со смены раньше обычного: в цеху выбило автомат, печь встала, и всю бригаду пекарей отпустили домой.
Открыла дверь, прошла в комнату и увидела мужа и младшую сестру. Дальше были крик на весь подъезд, разбитая сахарница, Аркаша в одной футболке на лестничной площадке.
Через два месяца их развели. Квартиру Аркаша оставил себе, а Оля перебралась в бабушкину двушку и три месяца не могла войти в собственную комнату без слёз.
— Ты у меня в квартире стояла и врала мне в лицо, — медленно проговорила Оля. — Про курсы свои, про работу в Москве. Я тебе каждый вечер звонила.
— Знаю. — Вика вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Я дура последняя, Оль. Меня проклинать можно, ругать можно, бить можно. Я не за прощением приехала. Просто больше у меня никого нет.
— У тебя мать есть, отец есть. Дом в Красном, две комнаты свободные.
— Отец меня на порог не пустит. Он мне тогда сказал: нет у меня второй дочери, сестре семью развалила — живи как знаешь. Мать плакала в трубку, шептала, и слышно было, как он рядом ходит. Я не поеду туда, Оль. Я лучше на вокзале буду сидеть.
Оля смотрела на чемодан, на тонкие ботиночки сестры, промокшие насквозь, и помимо воли вспомнила другое.
Ей самой было семь, когда мать принесла из роддома Вику.
Оля таскала кроху по двору, объявляла соседкам, что это её доченька, и ревела от обиды, если мать забирала девочку кормить.
Двадцать шесть лет прошло. Оля молча посторонилась.
— Заходи. Ботинки на газету поставь, у меня полы вымыты.
На кухне Вика грела руки о чашку и рассказывала, захлёбываясь.
— Он сначала золотой был, Оль. Цветы, ресторан на набережной, шубу мне купил. А потом как подменили. Орать начал: ты мне должна, ты у меня живёшь, ты никто. Я ему и готовила, и рубашки гладила, и в магазин его бегала.
— Готовила? Ты даже яичницу без скорлупы приготовить не умеешь.
— Я старалась. — Вика шмыгнула носом. — Неделю назад пришла домой, а в прихожей сапожки стоят. Девка лет двадцати, пигалица, с кошачьими глазами. Он мне чемодан в коридор выставил и говорит: собирай тряпки и выметайся, мне тут молодёжь интереснее. Я на лестнице сидела до ночи.
— И где ты была всю неделю?
— Ночевала у знакомой на Поповке. У неё муж с вахты вернулся, попросили освободить диван. — Вика подняла глаза. — Оль, дай мне месяц. Я устроюсь на работу: отнесла резюме в салон, администратором берут. Встану на ноги — уйду, и слова не скажешь.
— Месяц, — повторила Оля. — Живёшь в зале, на диване. Курить на балконе, пепельницу выносить самой. За свет пополам, когда зарплата будет.
— Спасибо. — Вика потянулась обнять её, но Оля отстранилась. — Ладно, ладно. Не трогаю.
Первые дни действительно были тихими. Вика вставала раньше Оли, мыла посуду, бегала в магазин на углу за хлебом и молоком, выносила мусор без напоминаний. Готовить совершенно не умела, зато садилась рядом и мелко, ровно шинковала овощи на доске.
— Морковку тереть или кубиком?
— Соломкой, тонко. Я щи буду варить, завтра на работу возьму.
— Ты всегда с готовкой возилась, — сказала Вика, глядя на кастрюлю. — Помнишь, как мы на Блонье ходили? Ты мне мороженое покупала с первой своей получки.
— Помню. Ты его в лужу уронила и орала так, что голуби разлетелись.
— А ты второе купила. У тебя тогда всего сто рублей было.
— Триста. — Оля усмехнулась против воли. — Лук дорежь, не отвлекайся.
На восьмой день всё поползло. Утром в раковине остались три чашки с коричневыми разводами, на подоконнике — блюдце с окурками, хотя договаривались курить на балконе. Полотенце для рук валялось в коридоре, а флакон духов, который Оля берегла для праздников, стоял на трюмо почти пустой.
— Вика, ты мои духи брала?
— Брызнула чуток. Жалко, что ли?
— Там половины нет. Я их два года берегу.
— Оль, ну ты как бабка над сундуком. Духи для того и сделаны, чтобы ими пользовались, а не чтобы они в шкафу стояли.
— Посуду свою помой, пожалуйста.
— Помою вечером. Чего ты с утра зудишь? У меня голова болит.
В пятницу Оля отработала смену, потом задержалась с накладными и приехала домой к восьми. Она открыла дверь — из квартиры гремела музыка. В прихожей теснились пять пар обуви. В зале на её ковре сидели трое незнакомых парней и девица с бутылкой сидра, на столе стояли коробки из-под пиццы, а на журнальном столике расплывалось красное пятно.
— Так, — сказала Оля. — Музыку выключили. Все собираются и выходят.
— Хозяйка, да мы тихо, — протянул парень в кепке.
— Вот и будете тихо в другом месте. Обувь в прихожей, лифт направо.
— Оля, не позорь меня, — зашипела Вика. — Это люди с работы, я с ними неделю знакома.
— Ты привела их в мою квартиру, даже не спросив. Выходите, молодые люди, пока я участковому не позвонила. Он у нас во втором подъезде живёт.
Гости вытекли на лестницу, перекидываясь словечками. Оля закрыла дверь, повернулась и увидела, что сестра стоит посреди комнаты, уперев руки в бока.
— Ты вообще нормальная? — выдохнула Вика. — Мне почти тридцать, я что, в монастыре у тебя сидеть должна?
— Тебе двадцать шесть, и ты у меня в гостях. Гости не устраивают гулянки, пока хозяйка на работе.
— Ты мне каждый кусок хлеба считаешь!
— Я с тебя ни копейки не взяла. Щи тебе варила и на своём диване постелила.
— Строишь из себя святую! — Вика шагнула ближе. — Думаешь, я перед тобой на коленях ползать буду? Аркаша от тебя ушёл, потому что ты дура по жизни. Безмозглая, некрасивая баба в фартуке, от которой тестом за километр несёт. Любой мужик сбежит!
Оля стояла и считала про себя до десяти. Потом ушла на кухню, закрыла дверь и сидела в темноте, пока в зале снова не включили музыку, уже потише.
В субботу позвонила Марина, подруга со времён техникума, и вытащила её гулять. Они прошли через Лопатинский сад, вышли к набережной, взяли кофе в бумажных стаканах.
— Выгони ты её, — сказала Марина. — Это же не сестра, это квартирант с зубами.
— Она моя кровь, Марин. Отец её проклял, мать по углам плачет. Куда ей?
— Куда всем. На съём, на работу, на завод. Ты её жалеешь, а она тебя унижает за твои же щи.
Около ларька с цветами Оля остановилась. В десяти шагах стоял Аркаша в тёмном пиджаке и говорил по телефону. Увидев её, он медленно опустил руку.
— Я сейчас, — сказала Оля подруге и пошла к нему.
— Привет, Оля. Хорошо выглядишь.
— Как ты мог с ней так поступить? — начала она без разгона. — Девчонку на улицу, с чемоданом, в октябрь. Она у тебя полтора года жила, тебе рубашки стирала, а ты её за порог — и пигалицу какую-то в дом. Ты вообще человек? Меня ты хоть по-людски отпустил. А ей что оставил, кроме мокрых ботинок? Она у меня на диване спит и ночами ревёт.
Аркаша молчал. Выслушал всё до последнего слова, не перебив ни разу, потом полез во внутренний карман пиджака и вытащил сложённый вчетверо лист.
— Прочитай.
— Что это?
— Прочитай, Оля. Я это в отделе на Дзержинского писал двенадцать дней назад. Написал, подержал в руках и забрал обратно.
Она развернула бумагу. Заявление на имя начальника отдела полиции. Знакомая фамилия сестры, слова «похитила денежные средства в сумме четыреста восемьдесят тысяч рублей», «из сейфа в жилом помещении», дата.
— Это что за цифры?
— Деньги за товар. У меня магазин запчастей на Шевченко, я поставщику наличкой отдавал, собирал три месяца. Она знала, где ключ лежит.
— Ты её выгнал, и она взяла.
— Я её не выгонял. — Аркаша потёр подбородок. — Я ей сказал: хватит. Она с марта на мне ехала как на лошади. Телефон новый, шубу норковую, потом машину захотела, маленькую, белую. Я считать начал, подарки прикрутил, сказал — иди работать, хоть куда, хоть кассиром. Крик стоял три недели. В четверг я уехал в Брянск за товаром, вернулся в пятницу — сейф пустой, её шмоток нет, ключи на столе.
— И про девушку молодую ты ей, конечно, ничего не говорил.
— Какую девушку, Оля? Я с мая по двенадцать часов в магазине, у меня кредит под оборот взят. — Он посмотрел ей в глаза. — Я у ваших был, в Красном. Отец твой меня даже в дом не впустил, на улице говорили. Мать вышла, извинялась передо мной, представляешь? Передо мной извинялась. Сказала, что дочь у них одна осталась — ты.
Оля сложила лист пополам.
— Почему не отнёс?
— Жалко стало стариков. И тебя жалко. Фамилия-то одна, по судам бы вас всех затаскали. Думал, объявится, вернёт хоть часть.
— Отдай мне это заявление.
— Зачем?
— На память, — сказала Оля. — Очень нужная бумага. Самая нужная за полтора года.
Аркаша помолчал, кивнул и вложил лист ей в руку. Потом развернулся и пошёл в сторону моста, не оглядываясь.
Дома в зале работал телевизор. Вика сидела на стуле, поставив ногу на табуретку, и красила ногти вишнёвым лаком. Рядом с лаком на столе лежала пачка чипсов и стояла початая бутылка колы.
— Оль, ты молоко купила? Я кофе хотела.
— У тебя час, — сказала Оля, не снимая куртки. — Собирай чемодан и уходи.
Кисточка остановилась.
— Ты что, с Маринкой своей наговорилась? Она меня всегда терпеть не могла.
— Час, Вика.
— Куда я пойду, на ночь-то глядя? Ты помнишь, что он со мной сделал? Он меня на лестницу выставил, твой Аркаша, он нас обеих поломал. Мы с тобой одной верёвочкой связаны, обе от него натерпелись, а ты меня туда же, на улицу?
Оля достала из сумки сложенный лист и бросила на стол, прямо между лаком и чипсами.
— Читай. Он мне это на набережной отдал, час назад.
Вика взяла бумагу одной рукой, второй упёрлась в стол. Она читала долго, и лицо её постепенно бледнело.
— Это он так, со злости написал…
— Четыреста восемьдесят тысяч. Из сейфа. Пока он в Брянске за товаром был.
— Оль, я их заработала! Я у него полтора года жила как прислуга!
— Прислуга зарплату получает, а сейфы не вскрывает. — Оля вынула телефон и положила на ладонь. — Я ему сейчас звоню и говорю, что ты у меня. Или ты собираешься. Время пошло.
— Ты не позвонишь. — Вика смотрела на телефон. — Ты же меня на руках таскала. Ты всем говорила, что я твоя доченька, мать до сих пор вспоминает.
— Таскала, — согласилась Оля. — Доченьку свою я на диване спать уложила, щами кормила, а доченька мне сказала, что я безмозглая и некрасивая.
— Я сгоряча!
— Пятьдесят восемь минут.
Вике хватило получаса. Ногти на одной ноге так и остались недокрашенными, свитера летели в красный чемодан комьями, молния заела, и сестра дёрнула её так, что сломала бегунок.
Дверь за ней захлопнулась. Ни слова, ни «прощай», ни «спасибо».
Оля вымыла пол в зале, собрала чипсы с дивана, отнесла пустые бутылки к мусоропроводу.
Протирая трюмо, заметила, что шкатулка с бижутерией приоткрыта. Серьги, цепочка с кулоном, бабушкины бусы — всё на месте.
Под подкладкой на дне Оля три года держала конверт: откладывала десятую часть с каждой зарплаты на чёрный день, уже восемьдесят с лишним тысяч собралось.
Конверта не было.
— Я тебе шанс давала, — сказала Оля в пустую комнату.
Она села на пуфик, нашла в телефоне номер, который так и не удалила, и нажала вызов.
— Аркаша? Это Оля. Записывай, где её искать: она сейчас либо на вокзале, либо на Поповке, у знакомой. И в своё заявление допиши отдельной строкой про мои восемьдесят тысяч.
Накипело