Поезд из Москвы встал у мурманского перрона в двадцать минут восьмого.
Люба сдала бельё и отчиталась за чайную выручку, потом ещё сорок минут ждала автобус на площади у вокзала. Шёл мокрый снег.
В октябре здесь светает поздно и неохотно. До своей двери на улице Папанина Люба добралась к десяти, вставила ключ в замок и сразу поняла: в квартире люди.
В прихожей стояли две сумки, рядом — чужие сапоги на рыбьем меху, таз, пакет с вязаньем. Коврик сбит в сторону, на полу натоптано до самой кухни. Оттуда доносился визгливый смех в два голоса.
— Батюшки, явилась! — Галина Степановна сидела за столом в Любином халате и мешала ложкой в чашке невестки. — Тома, гляди, какая зелёная приехала. Ты хоть причешись, а то мужика потеряешь.
Напротив свекрови сидела её сестра Тамара, на четыре года старше, с тем же круглым лицом и той же привычкой говорить громче, чем нужно.
— Здравствуйте, — сказала Люба. — Галина Степановна, объясните мне, что тут происходит.
— Чаво происходит? Чай пьём. Сядь, не маячь над людьми.
— В прихожей чужие вещи. Тамара Степановна, вы откуда взялись?
— Из Оленегорска, милая, откуда ж ещё. — Тамара пододвинула к себе вазочку с печеньем. — Галка позвонила: приезжай, говорит, у Любки хоромы, две комнаты, живи сколько влезет. Я и приехала. Ты не серчай, я тихая.
— У меня в квартире тараканы, — вступила свекровь. — Соседи снизу, алкаши, развели эту мерзость, она и ко мне полезла. Я Костику давно говорю: мать живёт в сарае, обои от стен отстали, сыро. Вот и решила: пока травят да ремонт делают, мы с Томой тут покантуемся. Недельки две, может три.
— А Костя где? Варя где?
— Там и есть. В моей квартире. Тараканов травить, обои сдирать. Варька с ним, я её в школу не вожу, пусть отец ведёт.
Люба стояла в куртке, с сумкой через плечо. В горле пересохло от вагонного воздуха. А эти слова звучали так легко, будто речь шла о перестановке стульев.
— Вы меня спросить не додумались? Квартира эта мне от бабушки досталась, я в ней до свадьбы жила.
— Ишь ты, вспомнила! — Галина Степановна хлопнула ладонью по столу. — Я мать твоего мужа или кто? Мне что, под забором ночевать на старости лет? Иди умойся да яишню нам сделай, мы с дороги.
Люба вышла в комнату и закрыла за собой дверь. Набрала мужа.
— Люб, ну не ори, — сказал Костя раньше, чем она успела открыть рот.
— Я не ору. Я спрашиваю: почему я узнаю об этом в своей прихожей, а не от тебя?
— Мать поставила перед фактом. Я с работы пришёл, они с Тамарой уже у подъезда с сумками стояли. Говорит: сынок, выбирай, или я тут помру от этих тараканов, или вы, молодые, наконец шевелитесь. Я тебе звонил, у тебя телефон не ловил, вы же через Кандалакшу шли.
— Варя с тобой ночевала? В этом?
— Люб, ну а куда её? Ты в рейсе, мать на кухне у нас лагерь разбила. Варя на кровати в куртке спала, я её одеялом с головой укрыл.
— Жди, я приеду.
Квартира свекрови на Кольском проспекте пахла дихлофосом и старым линолеумом. В большой комнате обои отходили от стены и пузырились, на кухне стоял таз с тряпками. Варя сидела на табуретке с рюкзаком на коленях.
— Мама, а они по стенке бегают, — сказала девочка. — Я ночью свет включила, а они шмыг — и нету. Я папе сказала, а он говорит: спи.
— Собирайся, поедешь к бабушке Римме. Она будет водить тебя в школу, там две остановки на автобусе.
— А ты?
— Я дома побуду. У меня до смены неделя.
Мать открыла дверь в фартуке, с мокрыми руками, и сразу всё поняла по лицу дочери.
— Опять свекровь?
— Вселилась. С сестрой. Меня не спросили.
Римма Егоровна усадила Варю на стул и помогла ей разуться. Потом прикрыла дверь в комнату.
— Потерпи, Любочка. Свекровь — это ж тоже мать, не чужая баба. Поживут да уедут. Ты не связывайся, не воюй, ты ж умница у меня.
— Мама, они мне в прихожей наплевали и яишню требуют.
— И что? Руки не отвалятся. У меня вот отец твой тридцать шесть лет ничего не спрашивает, и я жива. Где он сейчас, слышишь? В гараже. Придёт — я ему борщ, он поест и подобреет. Так и живём.
Люба слышала это с детства.
Отец, Виктор Ильич, отработал в порту мотористом сорок лет и дома считал себя главным во всём — от соли в супе до громкости телевизора.
Он даже решал, в чём жене выходить в магазин. Если ему что-то не нравилось, летела посуда, а иногда доставалось и матери.
Мать молчала, тёрла щёку и говорила: «Такой характер, зато не пьёт». Люба с детства усвоила: терпи, молчи, пережди. Долгое время это помогало ей жить.
Неделя выдалась тяжёлой. Люба наполняла холодильник утром, а к вечеру он уже пустел.
— Люба, ты чего кастрюлю на две ложки варишь? — спрашивала Галина Степановна утром. — Нас трое, а ты как для кошки.
— Я вчера борщ на четыре дня сварила.
— Съели. Томка на ночь любит похлебать, у неё желудок такой.
— Галина Степановна, у меня в пятницу рейс, мне ещё форму отпаривать.
— Вот и отпаривай. И в коридоре пыль по углам, я пальцем провела — срам. Мы с Томой люди чистые, нам в грязи сидеть непривычно.
До полуночи в большой комнате орал телевизор. Сёстры смотрели сериал про богатых мужчин и обсуждали его так, будто комментировали перед целым залом.
— Не жмись к двери, невестка, — крикнула Тамара на третий вечер. — Ты лучше нам чайку принеси, у нас самое интересное.
В пятницу утром Люба поехала за продуктами в «Апельсин» на соседней улице. Телефон зазвонил, когда она стояла у молочного прилавка.
— Записывай, — скомандовала свекровь. — Сёмги слабосолёной возьми, граммов шестьсот. Горбушу не бери, Тома горбушу не ест, у неё от неё оскомина. Икры баночку, красной. Коньяку бутылку, не самого дешёвого, а то голова болит. Торт тот, с вишней, и мандаринов кило.
— Галина Степановна, это тысяч на шесть выйдет.
— Так ты не на паперти стоишь, у тебя мужик при деньгах и сама при форме. Давай живее, нам к двум надо.
Люба донесла пакеты до дома в двенадцатом часу. Открыла дверь — в прихожей стояли пять пар чужих сапог, из комнаты доносились смех и бубнёж телевизора.
На кухне — три незнакомые женщины в бусах и Галина Степановна с прихваткой.
— О, принесла! — Галина Степановна выхватила у неё пакет и заглянула внутрь. — Люся, Валя, Рая, вот моя невестка, проводница. Худая, как селёдка, зато исполнительная.
— Здравствуйте, — сказала Люба.
— Так, невестка, руки помой и к плите, — свекровь уже раскладывала сёмгу на разделочной доске. — Салат нарежешь, картошки пожаришь с грибами. Да побыстрее, девчонки с одиннадцати голодные. Накроешь на стол и погуляешь до вечера, часов до девяти.
— Куда погуляю? Я в среду с рейса, а в пятницу у меня новый.
— В кино сходи, в торговый центр. Нечего тут с постной рожей ходить и людям аппетит портить. Мы, как соберёмся, песни поём, нам кислые лица не нужны.
Любу затрясло от шеи до колен. Она ничего не сказала. Поставила пакеты на пол, взяла с полки ключи от машины, вышла и аккуратно притворила за собой дверь.
На Кольском Костя очищал шпателем оконный откос.
— Собирай вещи, — сказала Люба от порога. — Десять минут тебе. Жди меня в подъезде, у почтовых ящиков, с сумками.
— Люб, ты чего такая? Случилось что?
— Я сказала: собирайся.
— Да объясни ты по-человечески! Мать опять чего-нибудь выдала?
— Костя, у тебя восемь минут.
Он посмотрел на неё, бросил шпатель и пошёл в комнату.
Люба набрала сто двенадцать, назвала адрес на Папанина, сообщила, что в её квартире находятся неизвестные люди, которых она не впускала, и попросила прислать наряд.
Потом сняла куртку, надела рабочие рукавицы и взялась за отставший край обоев в большой комнате. Полосы шли легко, целыми простынями, под ними оказалась серая газета семидесятых годов. Через полтора часа стены в комнате и коридоре стояли голыми.
Люба сгребла рулоны в угол, достала из сумки две дымовые шашки от насекомых, закрыла форточки, подожгла шашки по инструкции, вышла и заперла дверь на оба замка.
Костя ждал у ящиков с двумя сумками и рюкзаком Вари.
— Поехали, — сказала Люба.
Патрульная машина стояла у подъезда на Папанина. На площадке столпились два сержанта и три женщины в пальто поверх домашней одежды.
Галина Степановна стояла в дверях Любиной квартиры и кричала так, что лампочка на этаже дрожала.
— Ты что, девка, милицию на мать твоего мужа?! Гадюка! Я сына вырастила, а она меня на улицу?
— Документы на жильё есть? — спросил сержант у Любы.
— Есть. Свидетельство, выписка, квитанции на моё имя. Квартира получена по наследству до брака. Прописаны я, муж и дочь.
— А я? — Галина Степановна ткнула себя пальцем в грудь. — Я мать!
— Вы прописаны на Кольском, — сказал второй сержант, глядя в её паспорт. — Гражданка собственник просит удалить посторонних. Собирайте вещи.
— Костя! Скажи ей! Костик, ты чего молчишь, тебя мать выносила!
— Мама, собирайся, — сказал Костя. — Хватит уже.
— Ах, хватит?! — свекровь развернулась к подругам. — Люся, Валя, видали? Сын! Я ему последнее отдавала!
— Галка, пойдём, — Тамара потянула её за рукав. — Люди смотрят, стыдобища.
Женщины вытаскивали на площадку сумки, вазочку с печеньем, пакет с вязаньем. Люся с Раей первыми исчезли на лестнице, не попрощавшись.
— На ночь-то куда я?! — крикнула Галина Степановна уже с нижнего пролёта.
— Домой, — ответила Люба сверху. — Там для вас сюрприз. Я сняла со стен все обои, как вы просили, и затравила тараканов. Ремонт начат. Форточки откроете через три часа, не раньше. Ночуйте на кухне: в комнате теперь голо.
Внизу хлопнула дверь подъезда. В наступившей тишине стало слышно, как в прихожей капает с чужих сапог, которые Тамара забыла вынести.
Костя сидел на табуретке в кухне и смотрел в пол.
— Люб, я должен был раньше вмешаться. Я как телёнок, честное слово. Она в голос, а я и поплыл.
— Я поеду за Варей, — сказала Люба. — Ты тут приберёшь. Помой полы во всех комнатах и перестели постель. Сапоги на лестницу вынеси.
— Сделаю. Ты… ты со мной-то говорить будешь?
— Буду. Вечером, когда Варя уснёт.
Дверь в квартиру родителей Люба открыла своим ключом. Из спальни неслось:
— Я тебе сколько говорил, не трогай мой ящик! Руки у тебя дырявые, курица безголовая!
— Витя, я пыль протирала…
Люба вошла и увидела, как отец стоит над матерью и заносит руку. Варя сидела в большой комнате спиной к коридору — в наушниках, с мультиками на планшете.
Люба шагнула и встала между ними. Она не сказала ни слова. Просто смотрела отцу в глаза — спокойно, долго, снизу вверх, как смотрят на пьяного в тамбуре, которого придётся сдавать на станции.
Виктор Ильич открыл рот, потом закрыл. Рука опустилась и легла на спинку кровати.
— Ты чего уставилась? — сказал он негромко. — Я ничего такого.
— Я за дочкой.
Мать стояла за её спиной, прижав к себе тряпку, и часто дышала.
— Любочка, ты не подумай, у нас ничего…
— Варя, одевайся, домой едем! — позвала Люба.
Девочка вышла, застегнула куртку и прижалась к бабушке.
— Бабушка, а ты к нам поедешь?
— Куда я, деточка, тут хозяйство…
— Мама, — сказала Люба, — у тебя ключ от моей двери есть. Приезжай в любой день и в любой час. Ночью приедешь — я встану и открою.
Римма Егоровна кивала, не поднимая глаз. Виктор Ильич стоял в спальне и молчал.
На улице мело, у подъезда горел один фонарь из трёх. Варя взяла мать за руку и спросила про тараканов. Люба сказала, что их больше нет, и это было правдой.
Я ж не навсегда, просто пока с парнем не помиримся, — сказала золовка, распаковывая чемодан