К середине сентября липы на Суздальском шоссе пожелтели, с Волги потянуло сыростью. Валя вернулась из центра с бумажным пакетом.
Разувшись в прихожей, она достала покупку — серую юбку чуть выше колена — и примерила её перед зеркалом. Из кухни пахло вчерашней ухой.
— Стёпочка, иди глянь! — позвала она. — Я в этом на собеседование пойду, в библиотеку, в детский отдел. Там заведующая строгая. Ну как, похожа на учительницу?
Степан вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и остановился в двух шагах. Долго смотрел на неё, снизу вверх.
— Это что на тебе надето?
— Юбка. Я же говорю, на собеседование.
— Я вижу, что юбка. Я спрашиваю, где вторая её половина. Ты в таком виде собираешься через весь город идти? По Свободе, мимо рынка, мимо пивной на углу?
— Стёп, ну сейчас все так ходят. Мне двадцать три года, я не старушка в платке. Девчонки вообще в таком на работу ездят, и ничего, никто не умер.
— Девчонки твои пусть хоть голые ездят, мне до них дела нет. Ты моя жена, Пахомова. Мою фамилию носишь. Я сорок лет в море ходил и видел, как мужики на берегу на такие вот коленки пялятся. Знаешь, чем это кончается?
— Ничем это не кончается, — засмеялась Валя и потянулась обнять его за шею. — Ты у меня ревнивый, как мальчишка. Ну хватит, а? Давай лучше чай попьем с сушками.
Степан осторожно снял её руки со своих плеч, будто верёвку с кнехта.
— Клавдия моя, царствие ей небесное, сорок лет в платье ниже колена проходила и сраму не знала. Баба должна себя прилично вести, тогда и разговоров никаких. Иди переоденься в синее, в котором в загс ходила.
— Так оно же тонкое, в нём холодно…
— Иди переоденься. И сумку свою принеси.
— Зачем тебе сумка? — Валя ещё улыбалась, но уже насторожилась. — Там кошелёк, ключи, помада.
— Карточку давай.
Улыбка медленно сошла с её лица.
— Стёпа, это моя карточка. Там мои деньги. Я летом двух мальчишек к экзаменам готовила, по русскому. Сама заработала, между прочим.
— Вот и видно, как ты ими распоряжаешься. Сто восемьдесят рублей за тряпку, которую стыдно надеть. Деньги в доме должны быть у хозяина, иначе дом не дом, а проходной двор. На хлеб или колготки понадобится — скажешь, я дам.
— Я не маленькая, чтобы у мужа на колготки просить!
— Ты именно маленькая, — сказал Степан и сам достал карточку из бокового кармана сумки. — Ужин в семь, не задерживайся.
Он ушёл в комнату и включил телевизор. Передавали новости о ремонте моста. Валя ещё постояла в прихожей. Потом стащила юбку и смяла её в тугой комок.
Познакомились они просто. На четвёртом курсе Валя искала жильё подешевле и нашла объявление: комната в двухкомнатной квартире, хозяин — пожилой вдовец, тихий.
Степан Макарович чинил ей каблуки, провожал до остановки в темноте и называл «дочкой».
Валя выросла без отца, читала книжки про капитанов и видела в этом сухом обветренном человеке не старика, а каменную стену, за которой можно укрыться от любой беды.
Расписались через год после диплома, в июне. Мать, Людмила Павловна, медсестра из третьей поликлиники, тогда сказала одну фразу:
«Нет у меня больше дочери, иди к своему деду, пусть он тебя нянчит», — и с тех пор не брала трубку.
Через неделю Валя сидела в кофейне на Свободе с Жанной и Ксюшей. Жанна делала маникюр в салоне у Красного Перекопа, Ксюша стояла за прилавком в аптеке, и обе знали Валю с первого курса.
— Ты бледная какая-то, — сказала Жанна. — Худая стала. Он тебя вообще кормит?
— Кормит, он хорошо готовит. Девочки, он у меня карточку забрал.
— В смысле забрал? — Ксюша отставила чашку. — Твою? С твоими деньгами?
— Сказал, что деньги в доме должны быть у хозяина. Ну, он старой закалки, у них так было принято.
— Кобель сушёный, вот он кто, — протянула Жанна. — Валька, ты себя слышишь? Он тебя обобрал и ещё красиво обосновал. А ты сидишь и оправдываешь.
— Он ничего у меня не отнял. Просто…
— Просто запрягает тебя в хомут, пока ты молодая и глупая, — тихо, но жёстко сказала Ксюша. — У меня тётка так двадцать лет жила. Сначала юбка не та, потом подруги не те, потом работа не нужна. Разводись, Валя. Сейчас, пока нет детей и он не прописан у тебя.
— Куда я пойду? Мать меня проклясть не постеснялась, у неё однушка и дядя Гена с рыбалками.
— Ко мне пойдёшь, — сказала Жанна. — У меня диван, кот и ни одного пенсионера. Месяц поживёшь, работу найдёшь, в библиотеку свою устроишься. Хоть посудомойкой в «Мясном дворе», там двадцать пять тысяч и обеды.
— Девочки, вы такие, я вас обожаю, — Валя заулыбалась и промокнула глаза салфеткой. — Вы правы, конечно. Я подумаю. Наверное, правда надо что-то решать.
— Не «подумаю», а в пятницу приезжай с сумкой, — Ксюша достала телефон. — Я адрес юриста скину, первая консультация бесплатно.
— Хорошо, — кивнула Валя. — Обязательно.
Она ехала домой в троллейбусе и чувствовала не злость, а тягучую жалость.
Степан после смерти жены восемь лет сидел один в квартире с ковром на стене.
Ему шестьдесят пять, он ходит по дому в тельняшке и говорит с портретом Клавдии.
Значит, и правда она себя не так ведёт: дразнит его, бегает по кофейням, покупает тряпки на свои деньги и этим унижает.
Дома Валя сняла пальто, прошла в комнату и села на пол у его ног.
— Стёп, прости меня.
— За что? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— За юбку. За то, что голос подняла. Я дура ещё, я учусь. Ты скажи, как надо, я так и буду.
Степан выключил звук и долго смотрел на неё с удовольствием, как мастер на ровный шов.
— Вот. Это я понимаю. Умная баба.
— Я правда не хотела тебя обидеть.
— Ладно, — он похлопал её по макушке. — Давай-ка тащи ноутбук. Выберем тебе одежду, чтобы ты была похожа на человека, а не на воробья с вокзала.
Они просидели до полуночи. Степан сам листал страницы двумя пальцами, а Валя подсказывала размеры.
— Вот это бери, в горошек. Рукав — три четверти, длина — ниже колена.
— Стёпочка, оно же для сорокапятилетних.
— Оно на жену. А это серое мышиное платье выбрось, чтоб я его в шкафу не видел. И платок купи, чтобы в церковь можно было по-людски зайти.
— Хорошо. Как скажешь, — сказала Валя.
Зима прошла, прошла и вторая. В библиотеку Валя так и не устроилась: Степан объяснил, что в детский отдел ходят отцы с колясками и смотрят, а дома и без того работы полно. Она отвыкла от каблуков и туши, перестала смеяться в голос.
К двадцати пяти годам соседки по подъезду здоровались с ней уважительно и путали с дочкой Степана Макаровича. Потом перестали путать: дочка не ходила в платке и с сеткой картошки.
Претензии не кончались — менялся лишь повод.
— С кем ты в подъезде стояла?
— С Петром Ильичом из двадцатой. Он помог мне поднять сумку на площадку: у меня картошка и крупа.
— Помог, значит. А чего он у тебя сумки хватает, кобель хромой? Ты ему улыбалась?
— Стёп, ему семьдесят восемь лет, он с палочкой ходит.
— Я тоже не мальчик, только глаза у меня ещё видят. Полчаса тебя не было.
— Я в аптеку заходила, тебе таблетки от давления брала. Вот чек, посмотри.
— Чеки мне не показывай, я не бухгалтер. Ты мне в глаза смотри и говори: чего он тебе сказал?
— Он сказал: «Передай мужу привет».
— Значит, обо мне за спиной разговор вели, — Степан бросил ложку на стол. — Хороша жена.
— Стёпочка, ну прости, — Валя уже плакала, привычно и быстро. — Я больше ни с кем. Я буду с утра ходить, когда никого нет. Я исправлюсь, честное слово.
То же повторялось с курьером, который привёз хлебопечку, с племянником соседки, с мастером из домоуправления. Валя больше не трудилась оправдываться: она сразу просила прощения — так разговор кончался быстрее.
К третьей осени она совсем перестала выходить. Сначала по мелочи: не пошла за молоком, не пошла к мусорным бакам. Потом неделями не отпирала дверь. Телефон у неё отключили за неуплату, и при каждом звонке Жанна с Ксюшей слышали лишь сообщение автоинформатора.
— Ксюш, я её полгода не видела, — сказала Жанна по телефону. — Я приходила под окна: свет горит, а она не открывает. Я боюсь.
— Я тоже боюсь. Надо к её матери идти. Больше некуда.
Людмила Павловна выслушала их в коридоре поликлиники — в халате, с тонометром в руках.
— Я ей сказала: не прощу. И не простила.
— Людмила Павловна, да бог с этим, — Жанна говорила быстро, чтоб её не перебили. — Она из дома не выходит. Телефон молчит. Нам в полиции сказали: пусть обращаются родственники. Мы не родственники.
— Он её бьёт?
— Мы не знаем. Он у неё карточку забрал ещё два года назад. Поехали, а? Вы мать — вам он откроет.
***
Степан открыл дверь после первого звонка. Он был в тельняшке и тапках, небритый.
За его спиной, в конце коридора, на кухне стояла девушка лет двадцати двух, худенькая, с распущенными светлыми волосами, и чистила картошку над раковиной.
Она подняла голову и вежливо улыбнулась гостям.
— Это кто? — выговорила Людмила Павловна.
— Оксана, — ответил Степан. — Комнату сдаю. Девочка учится в педагогическом, тихая.
— Где моя дочь?
Степан молча взял с полки у зеркала блокнот, вынул из-за уха карандаш и написал несколько слов.
Протянул листок, посмотрел Людмиле Павловне в лицо и сказал:
— Передачи по средам. Шоколад не берут.
Дверь за ними он закрыл на оба замка.
Людмила Павловна поднесла листок к лампочке на площадке. Прочитала адрес один раз, потом второй.
Улица Загородный Сад, одиннадцать.
В девяностых она два года отработала в тех корпусах процедурной сестрой и знала там каждую половицу.
Ноги у неё подкосились.
Жанна с Ксюшей успели подхватить её под руки и усадить на подоконник между этажами. Обмахивали вязаной шапкой, трясли за плечи, пока она не открыла глаза.
— Там больница, — сказала Людмила Павловна. — Психиатрическая. Девочки, там моя Валя.
Застряв в лифте, Оксана хотела было крикнуть, но услышала разговор свекрови с золовкой