Алевтина позвонила в субботу, в половине одиннадцатого утра. Ровно через пятнадцать минут после того, как Тамара сказала мужу: «Всё, Валерочка. Этот табор к нам больше не приедет».
— Слушай, Валера, а ведь я только сегодня по-настоящему выдохнула, — Тамара провела ладонью по гладкой каменной столешнице, которую они установили буквально на днях, и с удовольствием оглядела кухню. — Вот смотрю на эти шкафчики и не верю. Неужели всё это теперь только наше? И никаких тебе чужих кроссовок в три ряда у порога, никаких пустых кастрюль в холодильнике.
Валера оторвался от ноутбука, сдвинул очки на кончик носа и довольно потянулся.
— И не говори. Три года как на вокзале жили. То твоя племянница сессию сдаёт, то мой двоюродный брат с женой по клиникам обследуются, то сестрица моя, Алевтина, со всем своим табором на майские заявляется. Как вспомню, что мы ту старую трёшку у метро наконец-то продали и сюда, в Новую Москву, за МКАД в таунхаус перебрались — прямо бальзам на душу.
— Ой, про Алевтину даже не напоминай, — Тамара передёрнула плечами и принялась перебирать пучки свежего базилика. Она тридцать лет проработала агрономом тепличного комбината, и вся веранда у неё была заставлена ящиками с пряными травами и рассадой. — Я после их прошлогоднего визита валерьянку пузырьками пила. Слава богу, мы от этого избавились! Здесь и от метро далеко, на автобусе трястись надо, и лишних диванов мы специально не покупали. Одна гостевая спальня на первом этаже, да и ту ты под свой кабинет со стендами под монеты приспособил.
— Это не просто монеты, Тома, это нумизматический фонд семьи, — важно поправил муж. Он всю жизнь проработал оценщиком в ломбарде и к своим альбомам в кожаных переплётах относился трепетнее, чем к собственному здоровью. — Но насчёт Алевтины ты права на все сто. Я её пацанов, Димку и Пашку, люблю, племянники всё-таки. Но всему же есть предел.
— Предел наступил в прошлом ноябре, — Тамара сразу завелась. — Ты тогда на смене был, а я с работы прихожу — в коридоре потоп! Пашка решил проверить, сколько бумажных полотенец уйдёт в унитаз за один смыв. Две втулки целиком туда запихал. Пока я воду перекрывала да тряпками махала, Димка залез в мою рассаду и давай из пульверизатора для белья по лампам подсветки стрелять! Две фитолампы немецкие лопнули, осколки прямо в грунт с черенками розмарина. Я Алевтине говорю: «Аля, ты почему за пацанами не смотришь, им же двенадцать и четырнадцать, лбы здоровые!» А она лежит на диване, патчами глаза облепила и в телефон тычет: «Ой, Томочка, у них гиперактивность, им надо пар спускать, а в нашем Воронеже сходить некуда».
— Пар они тогда знатно спустили, — хмыкнул Валера. — Мне потом замок в ванной менять пришлось, они там закрылись и выбили защёлку плечом. А пельмени? Я же специально в «Ленте» три пачки по килограмму брал, думал, нам с тобой на месяц хватит. Открываю морозилку в понедельник — пусто, одна пачка масла сиротливо лежит. И главное, Алевтина с Игорем хоть бы батон хлеба за всё время купили. «Ой, мы в Москве так потратились, билеты в цирк дорогие, мороженое по триста рублей». Как будто мы тут деньги на принтере печатаем!
— Хорошо, что теперь так не будет, — Тамара аккуратно срезала ножницами веточки тимьяна и раскладывала их на салфетке для сушки. — Мы им сразу сказали: переехали за город, места впритык, второй этаж мансардный, лестница крутая, перила ещё не закрепили. Да и газ у нас не магистральный, газгольдер закопан, заправка в копеечку влетает. Так что всё. Тишина, покой, твои монетки и мои теплички. Вечером утку с яблоками запеку, будем вдвоём сериал смотреть и ни под кого не подстраиваться.
Она потрепала мужа по затылку и пошла к холодильнику за маринадом. В пятьдесят два года, когда собственная дочь давно выросла, живёт с мужем в Екатеринбурге и звонит раз в неделю по видеосвязи, так хочется элементарного бытового уюта. Чтобы тапки стояли там, где ты их оставила. Чтобы в душевой всегда была горячая вода, а не пустой бойлер после того, как два подростка по сорок минут устраивают там пенные бои её дорогим аптечным шампунем.
На столе зажужжал Валерин телефон. Стандартная мелодия, ничего особенного. Но у Тамары неприятно потянуло под ложечкой, и она замерла с банкой горчицы в руках.
— Кто там в субботу с утра? — спросила она как можно равнодушнее. — Опять с работы дёргают?
Валера посмотрел на дисплей, и лицо его как-то странно вытянулось.
— Да нет. Это Алевтина.
— И чего ей надо? Мы же её с днём рождения ещё в сентябре поздравили, перевод на карту отправили.
— Сейчас узнаю, — пробормотал Валера, подхватил трубку и бочком-бочком вышел в прихожую, а потом и вовсе прикрыл за собой дверь в тамбур.
Вот это «прикрыл дверь» Тамаре не понравилось категорически. Когда звонили друзья или дочь, Валера включал громкую связь или говорил прямо за столом, намазывая себе бутерброд с паштетом. А если он уходил в тамбур, к полкам с обувью, где стояли резиновые сапоги для участка и пахло сырым торфом, — жди беды. Так уже было три года назад, когда он занял приятелю восемьдесят тысяч на ремонт коробки передач, и тот приятель потом полтора года кормил их завтраками.
Из-за двери доносилось только глухое: «Да, Аль… Ну, я не знаю… А Игорь что?.. Подожди, так сразу не скажешь…»
Минут через десять дверь скрипнула. Валера вошёл ссутулившийся, кашлянул в кулак и полез в шкафчик за чистым стаканом, хотя прежний, с недопитым компотом, стоял прямо перед ноутбуком.
— Ну? — Тамара упёрла руки в бока. — Чего сестрица хотела?
— Да так, о разном поговорили, — Валера налил себе воды из фильтра и уставился на разделочную доску. — Привет тебе передавала. Спрашивала, прижились ли твои эти… лимонные деревца, которые ты из питомника заказывала.
— Валера, не крути. Алевтина про мои лимоны сроду не вспомнит, она укроп от петрушки только по ценнику в «Пятёрочке» отличает. Деньги просит?
— Да какие деньги. У них, наоборот, всё неплохо. Игорь старую машину продал, добавили с вклада и взяли китайский кроссовер из салона. С подогревом всех сидений, с панорамной крышей. Хотят вот обкатать.
— Рада за них до безумия. Нам-то что с их крыши?
Валера переступил с ноги на ногу в своих войлочных тапках и выдал на одном дыхании, глядя на плинтус:
— В общем, Тома, они с Игорем решили вдвоём в Дагестан рвануть, а потом через Грузию прокатиться. У них пятнадцать лет свадьбы в ноябре, хотят второй медовый месяц. А у пацанов со следующей субботы каникулы, да ещё Алевтина у завуча отпросила их на неделю раньше и на неделю позже. Короче, я не мог отказать, это же родная сестра. Пашка с Димкой у нас немного поживут.
Тамара моргнула. Перевела взгляд с виноватого лица мужа на ящики с базиликом и обратно.
— Что значит «немного»? Три дня?
— Ну какие три дня, им до Тбилиси только ехать сколько, да там по горам, — забормотал Валера, пятясь к холодильнику. — Недели три. Ну, максимум месяц. Они пацанам билеты в музеи купят, карманные на карту скидывать будут. Димке пятнадцать, взрослый уже, за младшим присмотрит.
— Взрослый?! — Тамара так хлопнула ладонью по столешнице, что подпрыгнула солонка. — Валера, тебя сестра по телефону гипнотизирует?! Мы пятнадцать минут назад сидели на этом самом месте, и ты своим собственным ртом говорил, как хорошо, что этот табор к нам больше не приедет!
— Тома, ну не кричи. Ну как я ей скажу «нет»? Она говорит: «Валерочка, мы с Игорем десять лет вдвоём никуда не выезжали, мы на грани развода от бытовухи, ты единственный родной брат». Ну что я, зверь какой-то?
— Ты не зверь, ты простофиля безотказный! — Тамару понесло. — Значит, у Алевтины бытовуха! Им надо в Грузию хинкали есть! А мы кто? Прислуга за спасибо?! Мы десять лет дальше подмосковного санатория в отпуск не выбирались, каждую копейку в этот дом вкладывали, и теперь должны месяц её оболтусов пасти?!
— Да чего их пасти, они в телефоны уткнутся и будут сидеть у меня в кабинете. Я надувной матрас из кладовки достану.
— В твоём кабинете?! А ты забыл, как в прошлый раз твой ненаглядный Пашенька открыл планшет с серебряными полтинниками двадцатых годов и начал ими в прихожей в «орлянку» об кафель кидать? Ты же сам чуть за валокордином не побежал, когда зазубрину на гурте увидел! А кто им готовить будет три раза в день? Ты уезжаешь в свой ломбард в семь утра, возвращаешься в девять вечера. А у меня, между прочим, созвоны с клиентами по часам расписаны! Я должна перед главным агрономом агрохолдинга сидеть в наушниках, а на заднем плане твои племянники будут драться швабрами и спускать бумагу в нашу автономную канализацию?!
— Томочка, они подросли за год, поумнели.
— Где поумнели?! Давай посчитаем, математик ты мой ломбардный! — Тамара начала загибать пальцы. — Септик «Топас». Мастер русским языком сказал: салфетки не бросать, залпом больше двухсот литров не сливать, иначе всё всплывёт и замёрзнет. Чистка и перезапуск — восемнадцать тысяч! Газгольдер на зиму — шестьдесят четыре тысячи! Эти двое хлопают дверью каждые пять минут, бегают на участок без курток, котёл молотит на полную! Дальше. Два растущих организма. В день килограмм мяса, пачка макарон, десяток яиц, литр молока, не считая колбасы и сыра, который они режут ломтями в палец толщиной. Две с половиной тысячи в день, Валера! За месяц под восемьдесят! Алевтина нам эти восемьдесят оставит?!
— Она сказала, что даст детям на карманные и на музеи, — совсем тихо произнёс Валера.
— На какие музеи?! Они в прошлый раз из всех музеев видели только фуд-корт в торговом центре у «Тёплого Стана»! На свои карманные они купят чипсов с газировкой, у младшего начнётся изжога, и я буду полночи заваривать ему ромашку и искать смекту. А стирать их джинсы после наших поселковых канав кто будет? Пушкин? Сушилки нет, на улице ноябрь, значит, носки сорок второго размера будут висеть гирляндами в ванной и на перилах! И всё ради того, чтобы Алевтина с Игорем покатались по Военно-Грузинской дороге на машине за три миллиона?!
Она остановилась, переводя дух. Валера стоял у холодильника, опустив голову. Крыть было нечем.
— В общем, так, — Тамара немного остыла. — Звони ей прямо сейчас и говори, что я против. Вали всё на меня. Скажи, что я в командировку по питомникам в Краснодар уезжаю, а ты работаешь сутками. У них ещё целая неделя, пусть ищут другую няньку. У Игоря в Воронеже родная мать на пенсии, вот пусть к свекрови своих орлов и пристраивает!
— Мать Игоря в августе шейку бедра сломала, по квартире на ходунках ходит, — Валера поднял на неё тоскливые глаза и выдохнул, как пластырь сдёрнул: — И неделя не выйдет, Тома. Они завтра утром приезжают.
Тамара медленно поставила банку горчицы на стол. Крышка звякнула о камень.
— Как это завтра? Каникулы через неделю.
— Ну я же говорю, отпросила заранее. Они уже под Тулой едут. Завтра к девяти закинут пацанов к нам в посёлок, кофе попьют и сразу по М-4 дальше на юг. Алевтина звонила уточнить номер дома и надо ли пропуск на шлагбаум заказывать.
— Под Тулой, — повторила Тамара. — Валера, ты карту давно открывал? Воронеж от нас на юге. Дагестан ещё южнее. Зачем им Тула?
— Ну… к нам же заезжают. Пацанов завезти.
— Тысяча километров крюка, чтобы завезти пацанов. Из Воронежа на юг через Тулу едут только те, кому на самом деле надо в Москву.
— Тома, ты детективов насмотрелась.
Тамара вытерла руки о кухонное полотенце, аккуратно повесила его на крючок.
— И кофе у нас попить собираются. А меня, значит, даже не спросили. Прекрасно. Дай мне телефон.
— Тома, ну зачем? — Валера прижал мобильник к груди. — Они же за рулём, начнётся скандал, Игорь нервничать будет, Алевтина в слёзы. Давай завтра спокойно поговорим, скажем, что максимум на пять дней, пока они до Владикавказа доедут и обратно!
— Дай телефон, Валера, — не повышая тона, сказала Тамара. — Её номера у меня нет, я его ещё после прошлого ноября удалила, чтобы не сорваться. Если ты не можешь защитить свой дом и свою жену от наглости собственной сестры, я сделаю это сама.
Тамару в таком состоянии он видел всего пару раз за двадцать восемь лет брака. Один раз — когда строители попытались подсунуть им гнилой брус по цене лиственницы. Второй — когда налоговая по ошибке начислила им чужой долг за давно проданный участок. В обоих случаях оппоненты потом долго извинялись и сами приносили все справки на дом.
Он молча вложил разблокированный смартфон в её ладонь. Тамара развернулась, поднялась по деревянной лестнице на второй этаж, в спальню, и плотно притворила за собой дверь. Щёлкнул замок.
Валера сел на табурет и уставился на утку в стеклянной утятнице. Потом отодвинул утятницу, будто это она была во всём виновата.
Так было с самого детства, в их родном Липецке: Аля младшенькая, Алечке надо уступить, у Алечки слабые бронхи, за Алечку надо донести портфель и вскопать её часть картошки. Родителей давно нет, им с сестрой за полтинник, у него самого внуки скоро пойдут, а он всё подставляет спину, когда сестрице приспичит.
Сверху донёсся голос Тамары. Слов было не разобрать, но интонацию Валера угадывал безошибочно: так его жена разговаривала с поставщиками удобрений, сорвавшими отгрузку в посевную. Чётко, рублено, без визга. На том конце провода люди после такого обычно начинали заикаться.
Он представил, что сейчас творится в машине. Сестра включит коронную обиду: «Родным племянникам куска хлеба жалко! Ноги нашей у вас больше не будет!» Игорь выхватит трубку и начнёт орать, что он начальник смены и никого упрашивать не собирается. Потом пойдут гневные простыни всем двоюродным тёткам в Липецк. На Новый год не поздравят.
Ну и пусть не поздравляют. Завтра не надо будет бежать к шлагбауму, таскать чемоданы и прятать каталоги на верхние полки. Валера даже удивился, как легко ему от этой мысли.
Минут через пятнадцать голос наверху изменился. Стал тише. Потом совсем пропал, и долго ничего не было слышно. Валера посмотрел на часы на микроволновке: двадцать две минуты. Чтобы отшить Алевтину, Тамаре хватило бы трёх.
Он поднялся до середины лестницы. Ступенька под ногой скрипнула, и в ту же секунду из-за двери донеслось, тихо и совсем не по-командирски:
— …а лежать потом сколько, Аль?
Дальше Тамара заговорила ещё тише. Валера постоял, ничего не разобрал и спустился обратно.
— Тома! — позвал он снизу. — Ты там как?
Никто не ответил. Минуты через три щёлкнул замок, и по ступенькам застучали мягкие тапочки.
Валера подобрался. Он заранее приготовил примирительную фразу: что целиком её поддерживает и завтра же отвезёт её в питомник за тем лимоном, на который она заглядывалась в прошлые выходные.
Но Тамара спускалась совсем не такой, какой поднималась. Шла медленно, глядя под ноги. Веки у неё были красные, а на лице блуждала растерянная, даже виноватая улыбка. Она отдала Валере телефон, прошла к столу, взяла ножницы для зелени, покрутила их в руках и положила обратно.
— Ну что? — осторожно спросил Валера. — Развернулись они в Воронеж?
Тамара поправила выбившуюся прядь.
— Нет, Валера. Не развернулись. Пусть приезжают.
У Валеры очки сползли с переносицы.
— То есть как «пусть приезжают»?! А септик? А газ за шестьдесят четыре тысячи? А твои созвоны и фитолампы?!
— Фитолампы повыше подвесим, на верхнюю штангу, — тихо, совершенно домашним голосом ответила Тамара и принялась натирать утку солью и горчицей. — А с созвонами выкручусь, буду в спальне закрываться. Мы же родные люди, Валера. Не чужие.
— Подожди-подожди! — Валера заглянул ей в лицо. — Чем она тебя проняла? Плакала? Давила на жалость, что с Игорем разводится?
— Никто не разводится, и никто не плакал, — Тамара криво усмехнулась, продолжая обмазывать утку. — Просто поговорили по-женски. Она объяснила всё без утайки, я и согласилась. Люди уже полдороги проехали.
— Я слышал, ты спрашивала, сколько лежать. Кому лежать-то?
Руки Тамары на секунду замерли над уткой.
— Подслушивал, значит. У Игоря спина, а он в горы собрался. Вот и спрашивала, сколько ему потом пластом лежать. Тебе, Валера, все подробности знать необязательно, — отрезала она твёрдо, но без злости. — Мужские уши для таких разговоров не предназначены.
Она вымыла руки, вытерла их полотенцем и скомандовала уже привычным тоном:
— Так что давай, дорогой мой нумизмат, не стой столбом. Убирай альбомы с монетами в нижний ящик комода, запирай на ключ, а ключ мне отдашь, чтобы сам не потерял. Доставай двуспальный надувной матрас, проверяй насос. Я съезжу в «Магнит» у трассы, возьму пельменей, куриных бёдер килограмма четыре и макарон пачек пять. Пропуск на машину Игоря закажи через приложение охраны на девять утра, номер Алевтина тебе скинула. И ещё. Утром Аля привезёт доверенность на мальчишек. Я попросила, чтобы я их, если что, к врачу могла отвести.
Валера смотрел, как жена, которая сорок минут назад была готова с оружием в руках оборонять таунхаус от воронежского нашествия, надевает в прихожей куртку и берёт хозяйственные сумки.
— Том, ну хоть намекни, — предпринял он последнюю попытку, выходя за ней в тамбур. — Она тебе денег, что ли, пообещала?
Тамара обернулась на пороге:
— Иди матрас качай, Валера. Семейное дело. Буду через час, духовку пока на сто восемьдесят включи.
Дверь захлопнулась. Валера постоял в тишине прихожей, посмотрел на экран, где висело сообщение от Алевтины с номером машины и коротким «Спасибочки», почесал в затылке и поплёлся в кладовку искать насос. Понять женщин — и родную сестру, и собственную жену, с которой прожил почти три десятка лет, — он уже даже не пытался.
Ночевать муж не пришел: видимо, почувствовал, что его ожидает