Дождь барабанил по карнизу, а в маленькой кухне, где совсем недавно собиралась большая семья, теперь было тихо.
Прошло девять дней с пoxopoн Натальи Сергеевны, но запах валерьянки и маминых лекарств еще не выветрился из квартиры.
Ирина сидела за столом и смотрела на брата. Георгий, грузный мужчина с красными от недосыпа глазами, расхаживал из угла в угол шестиметровой кухни, занимая собой, казалось, все пространство. Его движения были резкими, словно он разгружал тяжелый состав, а не пытался говорить о наследстве.
— Значит, так, Ира, — начал он, останавливаясь и упираясь руками в стол. — Я тут подумал. Квартиру делим пополам, как мать написала. Это святое. Но давай по-честному. Ателье.
Ирина вздрогнула. Она ждала этого разговора, готовилась к нему, но все равно внутри всё оборвалось.
— Что ателье, Гоша? — тихо спросила она.
— Не «что», а давай считать, — Георгий достал из кармана мятый блокнот и ручку. — Оборудование. Машинки там, оверлоки, столы раскройные. Вы с мамой в кредит это брали, я знаю. Пять лет выплачивали. Кредит закрыт, значит, теперь это чистая собственность. Мать, царство ей небесное, вложила в это дело свою долю труда и денег. Значит, половина этого железа — её. А раз её — значит, наша с тобой. Пополам. Мамина часть. На твою половину я не претендую.
Он посмотрел на сестру тяжелым взглядом, ожидая возражений. Ирина молчала, глядя в стол.
— Я не жадный, — продолжил Георгий, смягчившись. — Я понимаю, ты там работаешь, тебе это нужно. Поэтому предлагаю два варианта. Первый: вызываем оценщика, считаем стоимость всего имущества. Ты выкупаешь у меня мою четверть. Второй: оборудование остается у тебя, но ты мне каждый месяц отстегиваешь четверть выручки. Как матери отдавала, так и мне будешь. Справедливо?
Ирина медленно подняла глаза. В них не было злости, только усталость и какое-то горькое удивление.
— Гоша, — сказала она, и голос её звучал ровно. — Ты вообще знаешь, как у нас с мамой было устроено?
— А что там знать? — фыркнул он. — Ателье семейное. Мать — основатель, ты — главный бухгалтер и закройщик.
Ирина встала, вышла в коридор и через минуту вернулась с тонкой серой папкой. Она положила её на стол перед братом и открыла. Сверху лежала ксерокопия свидетельства о государственной регистрации права, а под ней — выписка из ЕГРИП.
— Почитай, — сказала она. — Владелец ателье — я. ИП оформлено на мое имя. Ещё в две тысячи пятнадцатом году. Мама числилась у меня наемным сотрудником. Официально. С трудовым договором и записью в трудовой книжке.
Георгий замер. Он взял бумаги, поднес их к лицу, словно надеясь, что мелкий шрифт скрывает правду. Но правда была черным по белому: Индивидуальный предприниматель Ирина Викторовна Соколова.
— Как это? — растерянно пробормотал он. — А как же… Ты же отдавала ей половину каждый месяц! Я знаю! Она говорила!
— Отдавала, — кивнула Ирина. — Мы с самого начала так договорились. Это были её деньги, заработанные её руками. Она сидела на приемке, вела клиентов, ездила за тканями. Я делилась с ней прибылью по своей воле. Это была наша семейная договоренность. Про тебя в ней разговора не было.
Георгий бросил бумаги на стол. Его лицо побагровело.
— Это несправедливо! — рявкнул он, ударив ладонью по столешнице. — Это всё равно мамино! Она вложила туда жизнь! Значит, её доля — моя по праву! Я твой брат!
Ирина сложила руки на груди. Она смотрела на него, и в её взгляде читалась печаль.
— Хорошо, Гоша. Ты мой брат. Я твоя сестра. Если следовать твоей логике, то я должна делиться с тобой тем, что заработала, но тогда и ты должен делиться со мной тем, что зарабатываешь. Получается, ты должен отдавать мне половину своей зарплаты. Каждый месяц. Водишь фуру — отдавай половину. Справедливо?
— Это другое! — отрезал Георгий, отворачиваясь.
— Нет, — твердо сказала Ирина. — Это то же самое. Мама помогала мне в ателье, потому что хотела. Я платила ей, потому что уважала её труд и нашу договоренность. Ты в ателье не работал. Ты не вкладывал ни копейки, ни часа своего времени. Почему ты решил, что имеешь право на долю?
— Потому что я сын! — закричал он. — Потому что она моя мать, а не только твоя! Всё, что было у неё, — пополам! И железо тоже!
— Железо, — Ирина выделила это слово. — Оборудование куплено в кредит, который я выплачивала с расчетного счета ИП. Мама не была собственником. Она была сотрудником. Хорошим, любимым, но сотрудником. Юридически ателье — это я. Если ты хочешь судиться, давай. Только учти: ты проиграешь. И потеряешь сестру.
— Ты мне не сестра после такого! — выпалил Георгий. — Ты просто деляга! Всю жизнь гребла под себя!
Он схватил куртку и, громко хлопнув дверью, вышел в подъезд. Ирина осталась одна. Она медленно села на табурет и закрыла лицо руками. Дождь за окном усилился, заглушая все остальные звуки.
Две недели прошли как в тумане. Ирина работала, не поднимая головы. Швеи ходили на цыпочках, чувствуя напряжение хозяйки. Георгий не звонил. Он появился на пороге ателье в понедельник утром. Без стука, с видом ревизора.
— Ну что, надумала? — спросил он с порога, не поздоровавшись. — Или мне в суд подавать?
Ирина отложила ножницы и отряхнула юбку от ниток.
— Гоша, ты сходил к юристу? — спросила она вместо ответа.
— А зачем? Я и так законы знаю. Наследство — оно наследство и есть.
— Сходи, — тихо сказала Ирина. — Просто сходи. На консультацию. Я даже денег дам, если у тебя нет.
Георгий хмыкнул, но что-то в её тоне заставило его задуматься. Он вышел, хлопнув дверью, но уже через день Ирина получила от него короткое сообщение: «Дай номер твоего юриста. Хочу уточнить один момент».
Она скинула контакт. Больше он не писал.
Через три дня Георгий позвонил сам. Голос был непривычно тихим, словно он говорил не из своей шумной кабины, а откуда-то издалека.
— Ир, — начал он, помолчал, потом продолжил: — Я был у юриста. У двух.
— И что? — спокойно спросила она.
— Сказали то же, что и ты. Ателье — твоё. Оборудование — твоё. Мать — наемный работник. Наследства там нет. Только если бы она завещала что-то конкретное, но она не завещала.
Он замолчал. Ирина слышала в трубке его тяжелое дыхание.
— Гоша, — мягко сказала она. — Я не хотела с тобой воевать. Ты мой брат. Квартиру мы поделим, как мама хотела. Ателье — это моя жизнь, моя работа. Мама это знала и поддерживала меня. Неужели ты думаешь, она хотела бы, чтобы мы судились?
— Она хотела, чтобы по справедливости, — глухо ответил Георгий.
— Справедливость не в том, чтобы отнять у одного и отдать другому. Справедливость в том, чтобы каждый получил то, что заработал. Я заработала ателье. Мама заработала свою квартиру и оставила её нам. Разве это не честно?
В трубке повисла долгая пауза. Потом Георгий вздохнул — тяжело, с надрывом.
— Честно, — наконец выдавил он. — Ладно. Забудь. Я погорячился.
— Приходите к нам на ужин в субботу, — сказала Ирина. — Я пирог испеку. С яблоками, как мама делала. Дети будут рады.
— Придем, — коротко ответил он.
Ирина положила телефон на стол и посмотрела в окно. Дождь закончился. Сквозь серые тучи пробивался бледный, но упрямый луч солнца. Она улыбнулась — впервые за долгое время — и вернулась к работе. Ножницы снова заскользили по ткани, отрезая лишнее, оставляя только то, что действительно нужно.
Собрала вещи, но не могла уйти просто так