— Ты у семьи украла — муж обвинил жену из-за крема за 2800, а сам взял кредит на свадьбу для родни

— Какое ещё «тихо распишемся»? — возмущался Геннадий, расхаживая по Надиной кухне от холодильника к плите и обратно. — Мы что, прячемся от кого-то? Мне пятьдесят лет, я хочу хоть раз в жизни сделать всё по-человечески.

— Гена, ты уже был женат, и я тоже, — напомнила Надежда. — Нам с тобой не по двадцать лет, чтобы лимузины заказывать и голубей в небо выпускать.

— А при чём тут возраст? — обиделся он. — Витька в прошлом году серебряную свадьбу в ресторане на сто человек отмечал, Лариса потом полгода всем фотографии в телефоне показывала. Я что, хуже брата?

— Никто тебя с Виктором не сравнивает, просто у него двадцать пять лет брака, а у нас пока ни одного дня, — улыбнулась Надежда. — Давай распишемся и посидим в кафе с самыми близкими. Катя с мужем, твоя мама, Виктор с Ларисой, Люба моя. Человек пятнадцать, не больше.

— Пятнадцать человек — это не свадьба, а день рождения в бухгалтерии, — махнул рукой Геннадий. — У меня одной родни по маминой линии тридцать душ. Двоюродные из района приедут, тётя Валя из Тольятти. Они меня с детства знают и до сих пор думают, что Генка так и остался неудачником, раз бывшая его без квартиры оставила. Вот пусть приедут и посмотрят.

Надежда познакомилась с Геннадием полтора года назад на пятидесятилетии общей знакомой. Он показался ей весёлым и внимательным, а главное, не жаловался ни на жизнь, ни на бывшую жену, хотя поводов, судя по всему, хватало. Десять лет назад при разводе Геннадий оставил квартиру жене и сыну, а сам вернулся к матери в двушку на окраине. Сын Денис давно вырос, женился и жил своей семьёй.

Надежда тоже давно жила одна. Дочь Катя два года назад вышла замуж и переехала к мужу, а свою двухкомнатную квартиру Надежда купила сама, девять лет платила ипотеку и три года назад наконец закрыла её. Жизнь у неё была спокойная и устроенная: работа бухгалтером в управляющей компании, по выходным дача, раз в полтора месяца — мастер Света, которая красила её много лет, и один-единственный крем для лица. Этот крем Надежда покупала восемь лет подряд, и кожа к нему так привыкла, что от любого другого начинала краснеть и шелушиться.

Предложение Геннадий сделал в феврале, на её день рождения, прямо в кафе, под аплодисменты официантов. Надежда согласилась без долгих раздумий. Ей было сорок семь, жить вдвоём казалось и теплее, и правильнее, а Гена за полтора года ни разу не дал повода в себе усомниться. Повод появился, когда разговор зашёл о свадьбе.

— Гена, у меня на вкладе двести тысяч, — предложила Надежда. — Давай их и потратим, только с умом.

— Твои деньги не трогай, — гордо выпрямился он. — Я мужчина, свадьба на мне. Возьму кредит, а подарками всё отобьём. Ещё и в плюсе останемся.

— Надя, после свадьбы в плюсе остаются только ресторан и ведущий, — посмеялась потом Люба, с которой Надежда двадцать лет просидела в одном кабинете. — Но ты не спорь. Хочет мужик праздника на всю губернию, пусть сам за него и платит.

Надежда спорить не стала. В апреле Геннадий оформил на себя кредит на миллион триста тысяч на четыре года, с ежемесячным платежом в сорок три тысячи, и с каким-то юношеским азартом взялся за подготовку.

Ресторан он выбрал тот самый, где Виктор с Ларисой праздновали серебряную свадьбу, — с колоннами, зеркальным потолком и официантами в белых перчатках.

— Гена, а зачем нам именно этот? — осторожно спросила Надежда, разглядывая смету. — Есть же хорошие места в два раза дешевле.

— Затем, что Лариса будет сравнивать, — честно ответил он. — А у нас должно быть не хуже, а лучше. Чтобы она весь вечер сидела и считала.

Ведущего Геннадий нашёл через знакомого: тот вёл праздники у «серьёзных людей» и брал за вечер столько, сколько Надежда получала за месяц. Потом добавились фотограф, видеооператор и певец, которого Надежда помнила ещё по городским концертам девяностых. Белый лимузин она всё-таки отбила, но жених тут же заказал чёрный, «чтобы солидно».

— Мы на этом чёрном к ЗАГСу подъедем, люди решат, что министра привезли, — ворчала Надежда.

— Ну и пусть, зато запомнят, — довольно отвечал Геннадий.

Платье Надежда хотела купить в обычном магазине — нарядное, светлое, подходящее женщине её возраста. Нашла очень хорошее за двенадцать тысяч, но жених забраковал его с первого взгляда.

— В таком на работу ходят, — заявил он. — Поедем в салон. Лариса на серебряной свадьбе была в платье за сорок пять тысяч, а моя жена должна выглядеть лучше.

Продавщица в салоне быстро оценила ситуацию и вынесла жемчужно-серое платье за пятьдесят восемь тысяч. Надежде оно действительно шло, но на ценник она старалась не смотреть.

— Берём, — сказал Геннадий тоном человека, который покупает не платье, а весь салон вместе с продавщицей.

Обручальные кольца он тоже выбирал сам, с бриллиантовой дорожкой, за девяносто тысяч, хотя Надежда просила простые гладкие.

— Гладкие у всех, — объяснил он. — А тётя Валя потом будет всему Тольятти рассказывать, какое у Генкиной жены кольцо.

Его мать, Антонина Павловна, узнав о размахе, только руками развела.

— Гена, сынок, откуда такие деньги? — тихо спросила она, когда за неделю до свадьбы они заехали к ней обсудить рассадку гостей.

— Мам, только не начинай, — поморщился он. — И при родне не вздумай про кредит рассказывать. Скажешь, что я копил.

Когда сын вышел на балкон покурить, Антонина Павловна вздохнула и посмотрела на будущую невестку.

— Надюша, он у меня с первого класса такой, — сказала она. — Отец его тоже на людях барином ходил, а дома каждую копейку пересчитывал. Ты уж будь с ним построже.

Надежда улыбнулась и решила, что будущая свекровь, как любая мать, просто переживает за сына.

Свадьба получилась громкой и красивой. Ведущий сыпал шутками, певец пел про лебединую верность, родня кричала «горько» так, что звенели бокалы. Двоюродный брат Колька произнёс тост на десять минут, в котором трижды назвал невесту Наташей, а тётя Валя расплакалась ещё в ЗАГСе и до самого торта вытирала глаза салфетками.

Геннадий весь вечер сиял, обходил столы, принимал поздравления и особенно подолгу задерживался возле брата.

— Ну, Генка, не ожидал, — признался Виктор, оглядывая зал. — Размах серьёзный.

— А то, — небрежно бросил жених. — Не всё ж тебе одному.

Лариса весь вечер изучала Надино платье, сервировку и торт в три яруса, а под конец не выдержала и спросила напрямую:

— Надя, это ж сколько всё стоит? Вы что, машину продали?

— Это Гена организовывал, я в цифры не вникала, — уклончиво ответила Надежда, хотя прекрасно знала каждую цифру.

— Деньги для того и копят, чтобы один раз красиво потратить, — подмигнул подошедший Геннадий.

Надежда промолчала. Врать за двоих было неприятно, но портить мужу главный, как он сам говорил, вечер в его жизни она не захотела.

На следующее утро Геннадий сел за кухонный стол с конвертами, блокнотом и калькулятором. Надежда варила кофе и наблюдала, как с каждым вскрытым конвертом лицо мужа становится всё мрачнее.

— Сто семьдесят четыре тысячи, — наконец объявил он таким голосом, будто зачитывал приговор. — И это всё, что родня наскребла.

— По-моему, неплохо, — пожала плечами Надежда.

— Да один ресторан полмиллиона стоил! — подскочил муж. — Колька пришёл с женой и сыном и положил три тысячи. Три тысячи, Надя! Они одного коньяка выпили тысяч на пять. А тётя Валя вообще подарила открытку с голубями и набор полотенец.

— Полотенца хорошие, махровые, — заметила Надежда.

— Не до шуток сейчас, — огрызнулся Геннадий. — В общем, так. С сегодняшнего дня у нас режим жёсткой экономии.

Он пододвинул к ней блокнот, где уже был расписан новый порядок семейной жизни. Обе зарплаты складываются в общую копилку, распоряжается копилкой он, продукты покупаются строго по списку, кофе только растворимый, сыр самый простой, никаких такси, кафе и «бабских глупостей».

— Это что ещё за «бабские глупости»? — уточнила Надежда.

— Ну, всякие твои баночки, — неопределённо махнул рукой муж. — Парикмахерские, кремики, маникюры. Сейчас не до этого.

— Подожди, — нахмурилась она. — У нас на двоих выходит сто пятьдесят тысяч в месяц. Платёж сорок три. Квартира моя, ипотеки нет, коммуналка восемь тысяч. Мы с тобой не голодаем. Зачем так закручивать гайки?

— Затем, что я хочу закрыть кредит за два года, а не за четыре, — отрезал Геннадий. — Проценты там бешеные. И чем быстрее закроем, тем меньше шансов, что родня узнает.

— А если бы ты меня в феврале послушал, никакого кредита бы не было, — не удержалась Надежда.

— Опять двадцать пять, — поморщился он. — Дело сделано. Мы теперь семья, и долги у нас общие.

В тот же день сто пятьдесят тысяч из подаренных денег Геннадий отнёс в банк в счёт досрочного погашения. Оставшиеся двадцать четыре он сложил в коробку из-под ботинок, подписал её «На непредвиденные» и убрал на шкаф.

Первое время Надежда терпела. Она и сама не любила лишних трат, всю жизнь умела растянуть зарплату до следующей и думала, что муж с непривычки немного перегибает, а потом успокоится. Но Геннадий только входил во вкус.

Вечерами он проверял чеки из магазина, водил пальцем по строчкам и задавал вопросы, от которых Надежда чувствовала себя двоечницей у доски.

— Это что за сыр за девятьсот рублей килограмм?

— Обычный сыр, Гена, — терпеливо объясняла она. — Тот, что за пятьсот, на вкус как пластилин.

— Привыкнешь, — уверенно говорил муж. — А йогурты зачем? Кефир же есть.

— Йогурт мне на работу брать удобно.

— Это всё маркетинг, — вздыхал он. — Нас дурят, а мы и рады.

Свет в коридоре он теперь выключал сразу, как только Надежда выходила из комнаты, а воду в чайник наливал ровно на две чашки, потому что кипятить лишнее — значит выбрасывать деньги на ветер.

Однажды Надежда предупредила, что задержится после работы: у Любы был день рождения, и подруга звала посидеть в кафе.

— Подари ей открытку, — посоветовал Геннадий. — Душевно и недорого. А посидеть можно и у неё дома, чай у всех есть.

— Гена, Любе пятьдесят лет исполняется, а не пять, — возмутилась Надежда.

— Тем более, — не смутился он. — В пятьдесят уже пора понимать цену деньгам.

К Любе она всё-таки сходила, а подарок купила на деньги, которые две недели откладывала, отказываясь от обедов в столовой. И впервые в жизни чувствовала себя так, будто тратит что-то краденое.

Через месяц у Надежды закончился крем.

— Гена, мне нужно две восемьсот, крем кончился, — сказала она вечером.

— Сколько? — не поверил муж. — За баночку размером с напёрсток? Это грабёж средь бела дня.

— Это нормальный крем, я им восемь лет пользуюсь.

— Вот именно, восемь лет переплачиваешь, — оживился Геннадий. — Есть детский крем за девяносто рублей. Мать моя им всю жизнь мажется и в семьдесят шесть выглядит дай бог каждому.

— Твоей маме он подходит, а у меня от него лицо пятнами идёт, — объяснила Надежда.

— Потерпишь, кожа привыкнет. Это не необходимость, а прихоть.

— А сигареты твои — необходимость? — не выдержала она. — Ты в неделю пять пачек выкуриваешь, это четыре с половиной тысячи в месяц. А машина? Ты на работу три километра на ней ездишь, когда от подъезда автобус ходит.

— Сравнила! — возмутился Геннадий. — Курить резко бросать нельзя, я сорвусь и нервный буду ходить, тебе же хуже. А на автобусе мне не по статусу, меня мужики в цеху засмеют. Я всё-таки мастер, а не практикант.

— А крем у меня, значит, не привычка, а каприз?

— Крем — это баловство, — подвёл итог муж и захлопнул блокнот, давая понять, что разговор окончен.

Следующей под сокращение попала Света. Она брала за окрашивание четыре с половиной тысячи и, по мнению Геннадия, наживалась на доверчивых женщинах.

— Купи в магазине коробку за триста рублей и покрасься сама, — посоветовал он. — Там на коробке всё нарисовано, не высшая математика.

Надежда выбрала краску с надписью «холодный каштан» и в субботу заперлась в ванной. Через час из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина с волосами цвета перезревшего баклажана.

— Ну и что? — пожал плечами муж, нехотя оторвавшись от телевизора. — Нормально. Даже моложе стала.

— Гена, у меня голова фиолетовая!

— Не фиолетовая, а с оттенком, — поправил он. — И вообще, кто на тебя смотреть будет? Ты замужняя женщина, тебе красоваться уже не перед кем.

В понедельник Люба, увидев подругу в дверях кабинета, выронила ручку.

— Надя, ты на старости лет в неформалы подалась? — ахнула она.

— Это семейная экономия, — мрачно ответила Надежда. — Муж говорит, что с оттенком.

— Слушай, а ты уверена, что это экономия? — посерьёзнела Люба. — Мой первый тоже с чеков начинал. Сначала сыр, потом крем, а через год я у него на проезд просила и отчитывалась, к кому ездила.

— Люба, не сравнивай, — отмахнулась Надежда. — Гена просто переживает из-за кредита. Закроем — успокоится.

Но сама она верила в это всё меньше.

В конце августа в гости приехала Катя. Посмотрела на мать, на её волосы, заглянула в холодильник, где стояли три пакета кефира, кастрюля макарон и банка кильки в томате, и молча увела мать на балкон.

— Мам, что происходит? Ты за два месяца на пять лет постарела.

— Кредит выплачиваем, — коротко ответила Надежда.

— А ты-то тут при чём? — возмутилась дочь. — Это его кредит, он его до свадьбы брал, чтобы перед роднёй покрасоваться. Ты ему с самого начала говорила: давай скромно. Почему теперь ты сидишь на кильке и ходишь фиолетовая?

— Килька, между прочим, полезная, — попыталась отшутиться Надежда.

— Мам, я серьёзно. Давай я тебе хоть крем куплю.

— Не надо, — испугалась Надежда. — Он узнает, решит, что я у дочери побираюсь, и обидится. Сама разберусь.

Вечером, когда Катя уехала, Геннадий как бы между делом завёл разговор, который Надежде очень не понравился.

— Слушай, а твои двести тысяч на вкладе так и лежат? — небрежно поинтересовался он. — Может, внесём досрочно? По вкладу тебе капают копейки, а по кредиту я переплачиваю в разы. Чистая математика.

— Это мои деньги на чёрный день, Гена, — ответила Надежда. — Я их ещё до тебя копила.

— А сейчас какой день, белый, что ли? — усмехнулся он. — Странная ты. Жизнь общая, свадьба общая, а деньги у тебя, видите ли, свои. Выходит, ты нас семьёй не считаешь.

Надежда промолчала, но про себя твёрдо решила, что вклад не отдаст ни при каких обстоятельствах. Слишком уж легко муж распоряжался тем, что ему не принадлежало.

В сентябре Надежде выплатили квартальную премию — пятнадцать тысяч. Половину она честно положила в общую копилку, а на остальное купила свой крем и записалась к Свете.

— Надя, кто ж тебя так? — ахнула мастер, перебирая её пряди.

— Семейный бюджет, — вздохнула Надежда.

Света колдовала над ней три часа и вернула волосам почти прежний цвет. Домой Надежда шла не спеша, ловила своё отражение в каждой витрине и впервые за три месяца себя узнавала.

Геннадий заметил перемены с порога.

— А это что такое? — ткнул он пальцем в её голову.

— Я сходила к мастеру и купила крем, — спокойно ответила Надежда. — На свою премию. Половину я положила в копилку, можешь пересчитать.

— Надя, у нас нет «твоего» и «моего»! — побагровел муж. — Премия — это семейные деньги, ты их у семьи украла!

— А кредит, получается, тоже семейный? — уточнила она.

— Конечно.

— А свадьбу кто хотел? Я тебе в феврале предлагала роспись, кафе и свои двести тысяч.

— Опять ты за своё, — бросил Геннадий и ушёл курить на балкон, грохнув дверью.

Через два дня, вернувшись с работы, Надежда не нашла на полке в ванной свою нераспечатанную коробку с кремом.

— Гена, ты крем не видел?

— Пристроил я его, — невозмутимо отозвался муж из комнаты. — Хотел в магазин вернуть, но там девица упёрлась: говорит, косметика надлежащего качества возврату не подлежит, закон такой. Ну я и отдал соседке по площадке Тамаре за две тысячи. Она твоим кремом давно интересовалась, ты сама рассказывала.

Надежда так и осталась стоять в прихожей с сумкой в руках.

— Гена, ты в своём уме? Это мой крем, я его на свою премию купила!

— На семейные деньги, — поправил он. — Восемьсот рублей потеряли, конечно, но лучше так, чем совсем на ветер. Две тысячи я в копилку положил, можешь проверить.

На следующий день у лифта её перехватила сияющая Тамара.

— Надюша, спасибо тебе огромное! — защебетала соседка. — Муж твой сказал, что тебе крем не подошёл, вот я и выручила. Чудо, а не крем, я за неделю будто помолодела.

— Пользуйтесь на здоровье, — выдавила из себя Надежда. Объяснять соседке, что её муж торгует чужой косметикой, было бы ещё унизительнее.

В октябре Виктору исполнялось пятьдесят пять, и он собирал родню в том же ресторане с колоннами.

— Подарок нужен солидный, — заявил Геннадий за неделю до юбилея. — Я присмотрел кованый мангал, с крышкой и решёткой. Двадцать две тысячи.

— Гена, а как же режим экономии? — напомнила Надежда. — Мне, значит, детский крем за девяносто рублей, а Виктору мангал за двадцать две тысячи?

— Это другое, — отмахнулся он. — Это брат, у него юбилей. Не могу же я прийти с пустыми руками, Лариса потом всей родне разнесёт, что мы жмёмся. Возьму из коробки на шкафу, там как раз на непредвиденные лежит.

— А мне что надеть? — поинтересовалась Надежда. — Приличного платья у меня нет, кроме свадебного.

— Вот его и надевай, — обрадовался муж. — Зря, что ли, пятьдесят восемь тысяч отдали? Пусть отрабатывает.

На юбилее Геннадий снова был в ударе. Первым поднял тост за брата, торжественно вручил мангал, обнял Виктора и громко сказал, что для родного человека ему ничего не жалко. Надежда сидела рядом в своём жемчужном платье и чувствовала себя витриной, которую выставили для подтверждения мужниной состоятельности.

Когда мужчины вышли покурить, к ней подсела Лариса.

— Надя, ты не обижайся, я по-родственному, — начала она. — Ты чего такая бледная и осунувшаяся? И платье, смотрю, то же, что на свадьбе.

— Гена сказал, раз дорогое, пусть отрабатывает, — ответила Надежда.

— Как это — отрабатывает? — не поняла Лариса. — Он же всем рассказывает, что у вас всё прекрасно, что на свадьбу он накопил, а теперь на новую машину откладывает. Я ещё Вите говорю: странно, Генка разбогател, а жена у него как после болезни.

Надежда посмотрела на сверкающий мангал, который официанты поставили в угол к остальным подаркам, и решила, что прикрывать мужа больше не будет.

— Лариса, Гена ни на что не копил, — спокойно сказала она. — Свадьба была в кредит, миллион триста тысяч на четыре года, по сорок три тысячи в месяц. Поэтому у нас сыр по пятьсот рублей и кофе растворимый, а мой крем Гена на прошлой неделе продал соседке. Мангал куплен на последние деньги из коробки «На непредвиденные».

Лариса несколько секунд молча хлопала глазами. Держать новости при себе она не умела никогда, поэтому, когда мужчины вернулись за стол, громко, на весь угол спросила:

— Гена, а что ж ты не сказал, что свадьбу в кредит гулял? Мы бы тебе в конверт побольше положили!

За столом стало тихо. Колька хмыкнул в тарелку, тётя Валя всплеснула руками, а Антонина Павловна только покачала головой.

— Генка, ну ты даёшь, — расхохотался Виктор. — Я на свою серебряную три года откладывал, а ты, выходит, в долги залез, чтобы меня перещеголять?

Геннадий покраснел до самых ушей, буркнул что-то про женские фантазии и до конца вечера не проронил ни слова.

Всю дорогу домой Геннадий молчал, а в квартире его прорвало.

— Ты меня опозорила! — кричал он. — Перед братом, перед матерью, перед всей роднёй! Колька теперь до самой пенсии будет рассказывать, что Генка свадьбу в долг гулял!

— Колька тебе три тысячи в конверт положил и коньяка выпил на пять, — напомнила Надежда. — Пусть рассказывает.

— Тебе смешно? — задохнулся от возмущения муж. — Я ради кого всё это затевал?

— Ради Ларисы, Виктора и двоюродного Кольки, — ответила она. — Если бы ради меня, ты бы послушал меня ещё в феврале.

— Ах так? — Геннадий схватил со стола свой блокнот и потряс им в воздухе. — Тогда разводимся! Но учти: свадьба была общая, значит, и кредит пополам. Ты в платье за пятьдесят восемь тысяч ходила, в ресторане ела, на машине каталась, кольцо с бриллиантами носишь. Будешь выплачивать свою половину до последней копейки.

— Я согласна, — неожиданно легко ответила Надежда. — А про половину кредита сначала узнаю, что закон говорит.

Той же ночью Геннадий собрал сумку и уехал к матери, на прощание заявив, что там его хотя бы накормят по-человечески. Надежда не стала напоминать, кто именно полгода решал, что в этом доме едят.

В управляющей компании работала юрист Маргарита Сергеевна, немногословная женщина, к которой весь коллектив бегал за советом по любым вопросам — от наследства до соседа сверху, заливающего ванную. Надежда принесла ей свидетельство о браке и кредитный договор, который Геннадий в спешке забыл в папке с документами.

Маргарита Сергеевна посмотрела на даты и сняла очки.

— Кредит оформлен на мужа за два месяца до регистрации брака, это его личный долг, и делить его суд не станет, — спокойно сказала она. — А вот если в браке он гасился из общих денег, вы вправе потребовать с него половину выплаченного.

Надежда вернулась в свой кабинет, достала калькулятор и посчитала. Пять ежемесячных платежей по сорок три тысячи плюс сто пятьдесят тысяч свадебных подарков, которые муж отнёс в банк досрочно. Всего триста шестьдесят пять тысяч, а половина — сто восемьдесят две с половиной.

— Люба, помнишь, Гена перед свадьбой обещал, что мы ещё и в плюсе останемся? — сказала она подруге. — Так вот, я, кажется, и правда осталась.

Вечером позвонил Геннадий. Голос у него был бодрый и деловой, будто накануне ничего не случилось.

— Я тут всё посчитал, — сообщил он. — Остаток по кредиту чуть больше миллиона. Твоя половина — пятьсот двадцать тысяч. Можешь отдавать частями, я не зверь.

— Гена, я сегодня была у юриста, — ответила Надежда. — Кредит ты брал до брака и на себя, значит, это твой личный долг. Делить его никто не будет.

Геннадий засопел в трубку.

— И ещё, — продолжила она. — За время брака ты погасил из наших общих денег триста шестьдесят пять тысяч, считая свадебные подарки. Половину я имею право потребовать обратно, это сто восемьдесят две с половиной тысячи.

— Это что же, ты с меня деньги трясти собралась? — опешил он.

— Я хочу, чтобы ты пришёл в ЗАГС, подписал заявление и больше никогда не заикался про мою половину твоей свадьбы, — сказала Надежда. — Тогда и я про свою половину забуду.

— Шантажистка! — выкрикнул Геннадий.

— Бухгалтер с двадцатилетним стажем, — поправила Надежда и положила трубку.

Общих детей у них не было, делить, кроме обид, было нечего, поэтому заявление они подали в ЗАГС вместе, а через месяц их развели. Геннадий пришёл хмурый, расписался где нужно и уже на крыльце вдруг остановился.

— Кольцо-то вернёшь? — буркнул он, не глядя на бывшую жену. — Оно девяносто тысяч стоило.

— Давай так, — предложила Надежда. — Ты мне сто восемьдесят две с половиной, я тебе кольцо. Можно частями, я не зверь.

Геннадий махнул рукой и пошёл к своей машине, на которой ему было положено ездить по статусу.

Через неделю позвонила Антонина Павловна.

— Надюша, ты на меня зла не держи, — вздохнула бывшая свекровь. — Я ж тебя предупреждала, да кто старуху слушает. Генка у меня теперь живёт, курит на балконе и всем по телефону рассказывает, что это ты пышную свадьбу хотела, а он, бедный, уступил.

— Пусть рассказывает, Антонина Павловна, — рассмеялась Надежда. — Лариса-то правду знает.

— Раз Лариса знает, значит, и вся родня знает, — согласилась та. — Ты себя береги. И крем свой покупай, какой хочешь, не слушай никого.

В тот же вечер в дверь позвонила Тамара и смущённо протянула Надежде коробку с кремом, из которой убыло не больше трети.

— Надюша, забери, мне неловко, — сказала соседка. — Я ж слышала, как твой в тот вечер кричал про кредит да про платье, стены-то у нас картонные. Сложила одно с другим и поняла, что он твоё без спросу продал. Деньги не возвращай, я месяц попользовалась, и хватит, а то совесть замучила.

Надежда поблагодарила соседку, поставила крем на привычное место и пошла на кухню. Кофе она в тот вечер сварила настоящий, молотый, отрезала себе сыра, который не был похож на пластилин, и пила его не торопясь, впервые за полгода не ожидая, что кто-нибудь потребует у неё чек.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Ты у семьи украла — муж обвинил жену из-за крема за 2800, а сам взял кредит на свадьбу для родни