— Своя кровь — это святое, а ты ей кто? Шла бы ты отсюда, сирота казанская!
Женщина в кримпленовом халате в крупный горох загородила собой дверь однокомнатной квартиры. На пальцах — три перстня с цирконами, седые корни пробивались сквозь крашеную рыжину. За её спиной, в комнате, на узкой кровати сидела сухонькая старушка и смотрела в пол.
Это была лестничная площадка пятиэтажки в Серпухове. Кричала Нелли Борисовна, племянница хозяйки. Старушку на кровати звали Тамара Ивановна. И когда-то, тридцать лет назад, она была единственным человеком, который не отвернулся от Кати.
— Здравствуйте, — спокойно сказала Катя. — Я к Тамаре Ивановне. Меня она ждёт.
— Никого она не ждёт! — Нелли Борисовна уперла руки в боки. — Тётя Тома уже плохо соображает, ей покой нужен. А то ходят тут всякие, наследство вынюхивают.
В комнате старушка подняла голову.
— Катюша? — голос был тонкий, надтреснутый. — Катюшенька, ты?
— Я, тётя Тома. Я приехала.
Катя сделала шаг вперёд. Нелли Борисовна не сдвинулась с места ни на сантиметр.
— Куда?! — зашипела она. — Тут люди живут, а не проходной двор. Я за тётей ухаживаю, между прочим. День и ночь. А ты кто такая? Прибежала на готовенькое?
Катя посмотрела на неё спокойно. Молча.
Тридцать лет назад в этом самом подъезде её, восьмилетнюю, дразнили всем двором. Мать пила, отца не было, ходила Катя в обносках с чужого плеча. Соседки на лавочке поджимали губы: байстрючка, оборванка, вся в мамашу пойдёт. Дети не брали в игры. Учительница сажала на заднюю парту, к стенке.
А Тамара Ивановна, тогда ещё не старая, работавшая нянечкой в той самой школе, забирала Катю к себе. Кормила супом. Штопала колготки. Говорила: «Ты, Катюш, не оборванка. Ты умная. Вот увидишь, выучишься — и в люди выйдешь».
Выучилась. Вышла.
— Я Катя, — ровно сказала она племяннице. — Тамара Ивановна меня растила, когда вашей родни тут и в помине не было.
— Растила! — фыркнула Нелли Борисовна. — Подобрала с помойки, а теперь ты явилась квартиру делить! Знаю я вас. Своя кровь — это святое, поняла? Я — родная племянница. А ты — никто. Пустое место.
Из квартиры донёсся тонкий голос:
— Нелличка, пусти девочку…
— Молчи, тётя Тома! — рявкнула племянница через плечо. — Тебе вредно волноваться!
Катя достала телефон. Открыла мессенджер. Статус «в сети» у Тамары Ивановны не светился уже три недели — племянница, как выяснилось, просто забрала у старухи кнопочный телефон. «Чтоб мошенники не звонили».
В дверях за спиной Нелли Борисовны нарисовался мужчина в растянутой майке, с банкой пива в руке. Муж. Он оглядел площадку, ничего не сказал и ушёл обратно к телевизору. На том его участие в семейном вопросе закончилось.
— Нелли Борисовна, — Катя убрала телефон. — Я три недели не могу до неё дозвониться. Соседка снизу написала мне, что вы перевезли к ней свои вещи. И что тётя Тома последнюю неделю спит на кухне на раскладушке.
— А тебе какое дело?! — взвилась племянница. — Моя тётя — что хочу, то и делаю!
— Ваша тётя, — повторила Катя. — Интересно.
Она знала про эту квартиру всё. Однушка в кирпичной пятиэтажке, тридцать два метра, второй этаж. Тамара Ивановна получила её ещё от завода, жила тут одна сорок лет. Никаких детей, никаких мужей. И никакой Нелли Борисовны — до прошлой осени.
А прошлой осенью у старухи случился инсульт. Лёгкий, оправилась. И тут же, как воронье на запах, объявилась племянница из Тулы. Двоюродная. Которую Тамара Ивановна видела за всю жизнь раза четыре.
— Я её на ноги поднимала после больницы! — Нелли Борисовна почуяла, что разговор затягивается, и врубила громкость. — Памперсы ей покупала, лекарства! По полторы тыщи пачка, между прочим! А ты где была, благодетельница?!
— Я оплачивала сиделку, — спокойно сказала Катя. — Светлану Михайловну. Из агентства. До декабря. Пока вы её не выгнали.
Нелли Борисовна осеклась на полсекунды. Потом понесло дальше:
— А я бесплатно ухаживаю! Родная кровь! Это тебе не наёмная баба за деньги!
— Бесплатно, — кивнула Катя. — А зачем тогда доверенность?
В коридоре что-то стукнуло. Это банка пива в руке мужа задела косяк — он снова высунулся послушать, теперь уже без банки, и тут же спрятался.
— Какая доверенность? — Нелли Борисовна вздёрнула подбородок, но голос дрогнул на полтона ниже.
— Та, которую вы оформляли у нотариуса на Ворошилова второго марта. Генеральная. С правом распоряжения недвижимостью.
Тишина на площадке стала плотной.
Катя за эти годы научилась говорить с людьми так, что им становилось зябко. Она уехала из Серпухова в восемнадцать, поступила в институт на бюджет, ночами работала. Сейчас вела финансовый отдел в крупной компании, удалёнка, двести с лишним в месяц. Своя квартира в Подольске, без ипотеки. За Тамарой Ивановной следила все эти годы — звонила каждую неделю, переводила деньги.
А три недели назад звонки прекратились. И соседка снизу, тётя Валя, написала ей в мессенджер: приезжай, Катюш, тут неладное.
— Откуда ты… — Нелли Борисовна побледнела под рыжиной.
— Данные о доверенностях — в открытом реестре, — будничным тоном сказала Катя. — Проверяется за минуту по фамилии и дате рождения.
Старушка на кровати тихо заплакала.
— Нелличка, я не понимала… ты сказала, это чтоб пенсию за меня получать…
— Тётя Тома, — Нелли Борисовна резко обернулась, и голос её сделался сахарным, — ты не лезь, тебе вредно. Это наши взрослые дела.
— Взрослые дела, — повторила Катя.
Она шагнула вперёд. И на этот раз племянница отступила — сама, не понимая зачем.
Катя вошла в комнату. Тридцать два метра, в которых тридцать лет назад её кормили супом. На кровати лежали чужие баулы. На комоде стояли чужие банки с соленьями. На стене, где раньше висела фотография молодой Тамары Ивановны, теперь криво висел отрывной календарь с надписью «Тула».
— Соберите свои вещи, Нелли Борисовна, — сказала Катя, не оборачиваясь. — И освободите квартиру.
— Чего?! — задохнулась племянница. — Да ты кто такая, чтоб мне указывать! Я родня! У меня доверенность! Я квартиру эту хоть завтра продам, поняла?!
— Не продадите.
Катя достала из сумки папку. Плотные листы, прошитые лентой, синяя печать нотариуса.
— Что это? — Нелли Борисовна не притронулась к бумагам.
— Завещание Тамары Ивановны. Оформлено в две тысячи двадцать первом. Квартира завещана мне. — Катя положила лист на комод, поверх чужих банок. — А доверенность ваша аннулируется одним заявлением доверителя. Которое мы с тётей Томой сейчас и напишем. У нотариуса. Я уже записалась на четыре.
— Врёшь, — прошептала племянница. — Не было никакого завещания.
— Было. Тётя Тома мне про него сама сказала. По телефону. В прошлом году. Пока вы ещё сидели в Туле и не знали, что у неё есть квартира.
Нелли Борисовна медленно опустилась на табурет. Перстни с цирконами вдруг стали тем, чем и были, — стекляшками за три тысячи.
В дверях возник муж. Постоял. Посмотрел на жену, на бумаги, на Катю. И тихо сказал:
— Нель, я вещи в машину пойду грузить, что ли.
И ушёл. Защитник семьи испарился первым, едва запахло уголовной статьёй.
— Какой статьёй?! — Нелли Борисовна вскинулась, услышав, как Катя достаёт телефон.
— Я ничего про статью не говорила, — заметила Катя. — Но раз вы сами вспомнили — да. Принуждение пожилого человека к доверенности, изъятие телефона, фактическое удержание. Тётя Валя снизу всё видела и готова подтвердить. И сиделка, которую вы выгнали, тоже.
Старушка на кровати перестала плакать. Она смотрела на Катю — ту самую восьмилетнюю Катю в чужих колготках, которая выросла и пришла.
— Катюш… — прошептала она. — Ты приехала.
— Приехала, тётя Тома. Я же обещала.
Нелли Борисовна сгребла с комода свои банки. Одна выскользнула, огурцы рассыпались по полу. Она даже не нагнулась.
— Ноги моей здесь больше не будет, — процедила она, запихивая баул.
— Хорошо, — сказала Катя. — Выход там.
Через три недели Тамара Ивановна жила у Кати в Подольске. Маленькая, в чистом халате, она сидела в кресле на застеклённой лоджии и пила чай из своей старой чашки — единственной вещи, которую Катя забрала из серпуховской квартиры. Саму квартиру сдали: деньги шли на сиделку, которая теперь приходила каждый день.
Про Нелли Борисовну рассказала тётя Валя — та самая соседка снизу. Племянница вернулась в Тулу. Доверенность аннулировали в тот же день у нотариуса. Заявление в полицию Катя писать не стала — тётя Тома попросила, сказала «бог с ней». Но участковый племяннице позвонил. Для профилактики. Муж, говорят, от неё съехал.
А во дворе той самой серпуховской пятиэтажки этим летом завелась новая девочка — из соседнего подъезда, тихая, в обносках, мать пьёт. Дети её гоняют, на лавочке про неё шепчутся. Тётя Валя написала об этом Кате. И Катя в тот же вечер перевела ей денег — на продукты, на школьную форму к сентябрю, на сиделку для девочкиной бабки. С пометкой в назначении платежа: «Той, что в обносках, со второго подъезда».
Тамара Ивановна на лоджии допила чай и протянула Кате пустую чашку.
Катя вымыла чашку и поставила её на полку — на самое видное место, чтоб не потерялась.
Чужой ребенок