— Ты опять плитку положил, с нами не посоветовавшись? Деньги-то чьи!
Майя поставила поднос с чашками на край стола. В беседке во дворе их собственного дома сидели свёкор со свекровью, приехавшие «на пару недель отдохнуть», и Глеб — муж — изучал что-то очень важное в телефоне.
— Чьи деньги, я спрашиваю? — повторила Нелли Аркадьевна и обвела рукой двор так, будто двор уже был внесён в её завещание. — Мы вложились, чтоб у сына дом был как у людей. А он плитку кладёт серую, как в морге.
— Бежевую хотели, — вставил свёкор, Эдуард Михайлович, и отломил кусок от батона. Масло на столе он подвинул к себе.
Глеб не поднял головы.
Майя села. Она знала эти приезды наизусть — три года подряд, каждое лето, две недели «совместного отдыха», обязательного, как медосмотр. Дом строили четыре года. Участок — её, достался от деда по матери, оформлен дарственной за два года до свадьбы, личное имущество, делиться не делится. Это она держала в голове ровно и сухо, как остаток на карте.
— Глебушка, ты бы матери воды холодной принёс, — пропела Нелли Аркадьевна. — Сидит, как чужой, в свою игрушку уткнулся.
Глеб встал, пошёл за водой. Статус «я тут хозяин» у него сегодня не загружался.
— А ты, Майечка, — свекровь повернулась, серьги-кольца качнулись, крупные, под золото, с белыми камешками, — ты бы хоть посуду нормальную к приезду родителей мужа выставила. Это что — из набора за акцию?
— Из набора, — сказала Майя.
— Вот видишь. На всём экономит. А мы Глебушке два миллиона на коробку дали, ещё на крышу подкидывали. Своё, кровное, от себя отрывали.
Майя помнила цифру. Помнила и другую: участок — три двести по нынешним, проектные и фундамент Глеб тянул сам, она вложила свои триста на отделку, ипотеку на остаток гасили вдвоём. Два миллиона свёкров действительно были. Но в доме на семь с лишним они давно растворились, как сахар в компоте, а вот разговоров про них хватало на каждый ужин.
Свёкор достал из кармана складной нож, открыл, начал чистить им яблоко прямо за столом, роняя кожуру на скатерть.
— Ты, Глеб, мужик или кто, — сказал он, не отрываясь от яблока. — Тебе мать говорит — плитку перекладывай, значит, перекладывай. Деньги наши, дом наш по сути.
Глеб вернулся с водой. Поставил стакан перед матерью. Сел. Открыл телефон.
— Вот, — Нелли Аркадьевна торжествующе кивнула на него. — Слова поперёк не скажет. Уважает. А ты бы, Майя, поучилась.
В этот момент во двор зашли. Соседка, Лидия Сергеевна, агроном с опытного участка, которую Майя позвала на воскресенье обсудить теплицу — серьёзная женщина, при должности, у Майи на хорошем счету. Калитку открыла сама, шла к беседке.
И Нелли Аркадьевна, не понизив голоса, бросила Глебу через стол — для всех, для двора, для соседки:
— Да ты и дышишь-то с нашего разрешения! У нас на птичьих правах живёт! Своего гвоздя нет — всё на родительские!
Лидия Сергеевна остановилась на дорожке.
Майя положила вилку на стол. Не громко. Просто положила и оставила лежать.
— На птичьих, — сказала она ровно.
— А на каких же! — обрадовалась свекровь зрителю. — Вы посмотрите на неё! Мы сыну дом подняли, а тут фря какая-то губы поджимает. Эдик, ты слышал? Слышал, как с матерью?!
— Слышал, — буркнул свёкор и срезал ещё ленту кожуры.
Глеб сидел красный, смотрел в телефон, но смотрел в него уже не отрываясь от стыда. Хозяин дома, который минуту назад исполнял номер «я занят важным», теперь исполнял номер «меня тут вообще нет».
— Лидия Сергеевна, проходите, — сказала Майя соседке. — Чай сейчас будет. Я на минуту.
Она встала. Прошла в дом. Поднялась на второй этаж, в спальню, к комоду. Достала из нижнего ящика синюю папку на резинке. С ней спустилась обратно — спокойно, как будто несла салфетки.
Села. Положила папку перед собой. Резинку сняла.
— Глеб, — сказала она. — Помнишь, я в марте просила тебя собрать всё по дому? Чеки, переводы, договор подряда. Ты собрал. Я разложила.
Глеб поднял глаза. Впервые за вечер.
— Майя, не надо, — тихо сказал он.
— Надо, — сказала она. — Один раз.
Нелли Аркадьевна фыркнула:
— Бумажки она завела! Барыня! Ты мне в лицо за два миллиона благодарность скажи, а не папками тряси!
— Два миллиона, — кивнула Майя и открыла первый лист. — Я их сюда вписала. Первым пунктом. Перевод от Эдуарда Михайловича на счёт Глеба, июнь позапрошлого года, один миллион сто. Второй — той же осенью, девятьсот. Итого два ровно. Всё верно.
— Ну вот видишь! — свекровь даже привстала. — Сама признаёшь!
— Признаю, — сказала Майя. — Дальше считаем, что вы за эти три лета у нас прожили.
В беседке стало тихо. Свёкор перестал чистить яблоко.
Майя перевернула лист.
— Три приезда по две недели. Билеты ваши Глеб оплачивал — туда-обратно, плацкарт он вам не брал, только купе, вы плацкарт не ездите. Это раз в год около двадцати с лишним тысяч. За три года — семьдесят с небольшим.
— Да как тебе не стыдно! — задохнулась Нелли Аркадьевна. — Билеты сыну в копейку ставить?!
— Я не ставлю, — сказала Майя. — Я считаю. Дальше — продукты. Вы приезжаете на две недели, едите вчетвером, плюс гости к вам. Я закупалась, чеки тут. Выходит тысяч по сорок за приезд. За три — сто двадцать. Лекарства ваши Глеб дозаказывал в аптеке — вот выписки из приложения, восемнадцать тысяч за прошлое лето. Такси на вокзал и обратно. Ремонт вашей стиральной машины дома — вы Глебу звонили, он переводил мастеру, помните? Одиннадцать тысяч.
— Это что вообще?! — Эдуард Михайлович наконец отложил нож. — Ты нам что, счёт выставляешь, в нашем-то возрасте?
— Я подвожу итог, — сказала Майя. — По вашим вложениям и по нашим расходам на вас. Чтобы один раз и навсегда закрыть тему, кто кому сколько.
Глеб смотрел на жену так, будто видел впервые. Потом — и это было главное — он отодвинул телефон на самый край стола, подальше от себя.
— Мам, — сказал он. И голос у него был не такой, как обычно. — Дай я скажу.
— Глебушка, ты молчи, тебя жена науськала! — всплеснула руками Нелли Аркадьевна.
— Никто меня не науськал, — сказал Глеб. — Я три года эту папку в голове складывал. Просто записать боялся. А она записала.
Он взял у Майи лист. Руки держал на нём ровно.
— Два миллиона ваших — это правда, — сказал он. — Спасибо. Я их возвращаю. Полностью. Я кредит взял в апреле, под отделку якобы, банк одобрил. Деньги на счету. Завтра переведу вам на карту с пометкой «возврат займа». И больше вы мне про дом не скажете ни слова. Потому что дом будет мой.
— Какой кредит?! — Нелли Аркадьевна привстала. — Ты с ума сошёл?! Мы тебе дарили, дарёному коню в зубы не смотрят! Мы от себя последнее отрывали!
— Последнее, — сказала Майя тихо, в сторону, и больше ничего.
— Дарили — а каждое лето напоминали, — сказал Глеб. — Три года. При людях. Вот при Лидии Сергеевне сейчас — «на птичьих правах». Я в своём доме на птичьих правах, мам. Так не бывает. Либо подарок, либо аренда. Я выбрал — выкупить.
Свекровь повернулась к мужу:
— Эдик, скажи ему! Скажи, что он неблагодарный!
Эдуард Михайлович молчал. Он смотрел на сложенный нож в своей руке, потом тихо положил его в карман и сказал, не глядя на жену:
— Нелля. Поехали домой завтра. Чего уж тут.
Это было хуже крика. Свекровь это поняла.
Она потянулась было встать, опереться на стол — и стакан с холодной водой, который Глеб ей принёс, выскользнул из-под её ладони и опрокинулся. Вода растеклась по бумагам. По её собственному перечню вложений, по первой строке, где было аккуратно написано «два миллиона».
Майя промокнула лист салфеткой. Перечень не размок — она с утра сделала второй экземпляр.
— Лидия Сергеевна, идёмте про теплицу, — сказала Майя, поднимаясь. — Тут разберутся без нас.
Соседка кивнула и пошла за ней к огороду, не оглядываясь.
Глеб остался в беседке с родителями. Через стекло Майя видела: он что-то говорил, ровно, держа папку. Свёкор кивал. Свекровь сидела, не дойдя до двери, как села.
Деньги Глеб перевёл на следующее утро. С пометкой «возврат займа, дом». Свекровь звонила трижды, требовала «вернуть всё взад и забыть этот цирк». Глеб не вернул. Сказал по телефону одну фразу — «мам, теперь я никому не должен» — и положил трубку. Гудки в этот раз шли с его стороны.
Через три недели Лидия Сергеевна, приходившая за рассадой, рассказала, что слышала на правлении кооператива от своих: родители Глеба теперь всем знакомым жалуются, как сын «отказался от семьи за бумажку с цифрами», и что отдыхать этим летом поедут к дочери под Воронеж — но дочь, по слухам, поставила условие: больше двух недель не больше и за продукты пополам. Свёкор, говорят, на это только рукой махнул и уехал на рыбалку молча.
Глеб сам, без напоминаний, заказал и привёз ту самую плитку — серую, которая «как в морге». Доложил недостающий ряд у крыльца в выходные. Майя смотрела из окна, как он работает в своём дворе, и в первый раз за три года тишина во дворе была не пустой.
Папку Майя убрала обратно в нижний ящик комода. Резинку натянула потуже.
— У меня в голове не укладывается, мама!