— Сорок тысяч? Ты сам перевёл сорок тысяч и молчал две недели?
Лена положила телефон на клеёнку, цифрами к нему. Они сидели на кухне их однушки в Серпухове, в десятом часу вечера. Костя стоял у плиты спиной к ней и зачем-то тёр уже чистую тарелку.
— Лен, я хотел сказать. Просто момент не находился.
— Момент не находился две недели.
Она открыла приложение шире. Сорок тысяч ушли пятого числа. Назначение — «перевод родственнику». Она помнила пятое число хорошо: в тот вечер они с Костей считали, хватит ли отложить Тёме на новые кроссовки к августу, или подождать сентября. Решили — сентябрь. Сэкономили. А оказалось, экономили в дырявое ведро.
— Это отцу, — сказал Костя, так и не повернувшись. — У него крыша на доме потекла, надо было срочно, до дождей.
— У твоего отца крыша. А у нашего сына кроссовки тридцать четвёртого размера, в которых пятка наружу. Это ты тоже знал, когда переводил?
Костя наконец обернулся. И лицо у него было не виноватого мужа, а провинившегося мальчишки, которого застали с чужими конфетами. Он даже плечи поднял к ушам.
— Бать одному тяжело. Он же нас с Витькой один поднимал, ты знаешь.
Знала. Свёкор, Пал Петрович, овдовел рано, тянул двоих пацанов на зарплате путейца, ходил в одной куртке десять зим. Костя про это рассказывал на третьем свидании, и тогда это было трогательно. Сейчас — сорок тысяч из общего, без спроса, и трогательно почему-то не было.
— Костя. У нас на счету должно быть сто двенадцать. А там семьдесят две. Я не приснила себе эти деньги. Мы их полгода складывали.
— Это и мои деньги тоже, — сказал он. И сразу осёкся, будто сам услышал, как это прозвучало.
— Твои, — Лена кивнула. — Твои. А Тёма чей?
Вот тут она и сказала. Не подумав, на одном выдохе, как плюнула:
— Твой отец всю жизнь хорошо устраивался за чужой счёт. Сначала за ваш с Витькой, теперь за нашего ребёнка. Яблочко от яблоньки.
Сказала — и сразу пожалела. Слово вылетело, повисло над клеёнкой, и назад его было не вернуть.
Костя не закричал. Он очень аккуратно поставил тарелку в сушилку, вытер руки полотенцем, повесил полотенце на крючок ровно, уголок к уголку. И вышел на лестничную клетку курить, хотя бросил два года назад.
Дверь он не хлопнул. Прикрыл тихо. Это было хуже, чем если бы хлопнул.
В дверях детской стоял Тёма в пижаме с машинками.
— Мам, а почему вы с папой не разговариваете?
— Разговариваем, — сказала Лена. — Просто тихо. Иди спать, заяц.
Молчание поселилось в однушке как третий жилец.
Костя уходил на работу раньше, приходил позже. Ел то, что оставалось, не разогревая. Лена перестала покупать сыр и нормальный фарш — крутила сама из того, что подешевле. Заштопала Тёме две пары носков, хотя раньше просто выкинула бы. Кроссовки отложили на октябрь. Где-то внутри сидел старый, ещё детский страх — тот, из её собственного детства, когда мать делила одну пачку пельменей на троих и говорила «я не голодная». Лена этот страх знала на ощупь. И ненавидела за то, что он опять тут.
Прошла неделя такая. Потом вторая.
В субботу позвонил свёкор. Костя был в душе, телефон лежал на кухонном столе, и Лена увидела на экране «Папа». Хотела не брать. Взяла.
— Леночка? — голос у Пал Петровича был тихий, не такой, как она ждала. — Костя в ванной? Ты не зови, я тебе как раз и хотел. По делу.
— Слушаю, Пал Петрович.
— Ты деньги-то верни себе. Я Косте уже сказал, он упёрся, как баран. Я эти сорок тысяч обратно не возьму — гордость, мол, не позволяет ему у отца брать. Так ты сама забери. У вас же мальчонка, ему расти.
Лена молчала. Она этого разговора не планировала. Никакого.
— Я ж не знал, что он из последнего отдал, — продолжал свёкор. — Думал, у вас есть свободные. Сказал бы он мне про кроссовки — да я б сам себе год крышу течь дал, чем у внука отнимать. Дурень он. В меня. Мы, Соловьёвы, помощь просить не умеем, а отказываться от неё — тем более. Вот и бодаемся, как два барана, через тебя.
— Пал Петрович, — Лена села на табуретку. — Я тут вам наговорила. Косте. Про вас. Нехорошо наговорила.
— Да слышал я, — хмыкнул он беззлобно. — Костя в сердцах пересказал. «Устраивался за чужой счёт». — Он помолчал. — А знаешь, отчасти и правда. Я после Гали один остался, мне проще было пацанам сказать «потерпите», чем самому пойти и попросить. Гордость эта дурацкая. Так что не извиняйся. Ты по делу сказала, хоть и зло.
Вода в ванной перестала шуметь.
— Ты вот что, — заторопился свёкор. — Я придумал. Крышу мне сосед Генка перекроет, он кровельщик, за работу я ему банькой расплачусь, попарится сезон. Материал — тысяч на пятнадцать всего и надо, остальное я сам. А вы себе кроссовки купите. И не молчите вы там друг с другом, мать честная. Тёмка-то при чём.
Лена положила трубку, когда Костя вышел из ванной с полотенцем на плечах. Он увидел телефон у неё в руке, отца на экране недавних, и весь подобрался.
— Это батя звонил, — сказала она.
— Лен, я тебе сейчас всё…
— Не надо. — Она встала. — Садись. Я предложу, ты послушаешь.
Он сел. Так и сидел с полотенцем на шее, как нашкодивший.
— Сорок тысяч мы отцу не дарим и обратно не рвём. Половину — двадцать — считаем нашей помощью, по-человечески, раз уж так вышло. Это я могу. Вторую двадцать ты возвращаешь в общее с премии, она у тебя в апреле. Кроссовки Тёме берём завтра, тридцать четвёртый, пятка наружу не лезет, я смотреть больше на это не могу. А отцу на крышу скинемся материалом — пятнадцать тысяч, он сам сказал, что больше не надо. Втроём дешевле, чем ты один втихаря.
Костя поднял на неё глаза.
— Ты… с батей это уже обговорила?
— Он сам обговорил. Пока ты мылся. Сказал, вы оба бараны и бодаетесь через меня.
Костя засмеялся — впервые за две недели, коротко, через нос. И сразу сморщился.
— Прости. Что втихаря. Я думал, ты скажешь — твой отец перебьётся, и я… не смог это услышать. Вот и сделал молча.
— А я думала, ты выбрал их вместо нас, — сказала Лена. — Зря оба думали. Надо было словами.
— Я про яблоньку зря, — добавила она. — Извини. Отец твой не такой.
— Да слышал он уже, — Костя махнул рукой. — И не обиделся, главное. Он тебя, между прочим, уважает. Говорит, единственная в семье, кто деньги считать умеет.
Из детской снова высунулся Тёма. Видно, не спал, караулил.
— Вы разговариваете?
— Громко уже, — сказал Костя и притянул его за плечо. — Иди сюда, конструктор твой будем считать, хватает ли на гараж.
Через две недели свёкор перекрыл крышу. Соседский Генка управился за три выходных, банькой остался доволен — Пал Петрович сам потом по телефону хвастался Косте, что попарились на славу и обмыли черепицу. Пятнадцать тысяч на материал ушли, как договорились, втроём.
Витька, младший Костин брат, на общую складчину не дал ни рубля, сказал, что у него ремонт в ипотеке. Свёкор про него теперь говорит коротко: «У Витьки всегда ремонт». И всё.
Кроссовки тридцать четвёртого размера Тёма получил на следующий же день после того разговора, белые, с синей полосой, выпросил именно такие. Пятка влезла с запасом. Котлеты Лена в воскресенье накрутила из нормального фарша, не своего дешёвого, на большую сковородку, с запасом — Костя пришёл с работы, понюхал, ничего не сказал, но сел за стол первым.
Заначку она в тот же вечер переложила на отдельный счёт — свой, с уведомлением о каждом списании на её номер. Не от Кости. Просто чтобы в следующий раз цифры сходились сразу.
Наглый муж