— За кусок хлеба в этом доме работать надо, — муж гнал дочь за прилавок вместо школы

— За кусок хлеба в этом доме работать надо, не баклуши бить.

Татьяна закрыла кран. Вода ещё капала на разделочную доску, и она машинально подвинула доску в сторону.

— Это ты сейчас кому?

— Дочери твоей. Полдня в телефоне сидит, уроки делает. — Сергей не отрывался от экрана, где на ютубе кто-то распаковывал спиннинг. — Завтра суббота, на точку пойдёт. Витька один не вывезет, поток большой.

Из-за стены, из детской, не доносилось ни звука. Но Татьяна знала, что Лиза слышит. В этой двушке на Гидрострое слышно было всё, особенно когда отец заводился.

— Лизе шестнадцать. У неё пробник в понедельник.

— Пробник. — Сергей хмыкнул, будто она сказала что-то неприличное. — Пробник её кормить не будет. А прилавок — будет.

Татьяна вытерла руки о фартук. Фартук был поверх рабочей блузки — она только пришла со смены в «Магните», касса номер четыре, восемь часов на ногах, и ещё не успела переодеться.

На диване рядом с мужем лежала коробка. Длинная, узкая, с японскими иероглифами. Спиннинг. Она видела такой на маркетплейсе, когда искала Лизе зимние ботинки и отложила, потому что дорого. Тридцать восемь тысяч.

Ботинки Лизе она в итоге взяла на распродаже, за две двести.

Сергей Анатольевич Громов был, как говорили на рынке, человек хваткий. Четыре точки на Восточном — две с бытовой химией, одна с носками-трусами-полотенцами, одна с телефонными аксессуарами. ИП на нём. Всё на нём. Машина — «Тойота», семь лет, но в хорошем состоянии — на нём. Квартира — куплена шесть лет назад, в браке, в ипотеку, которую гасили общими деньгами, — оформлена тоже на него. «Чтоб не путаться», — сказал он тогда. Татьяна не спорила. Тогда не спорила.

С Сергеем они сошлись давно, когда дети были ещё маленькие. Расписались позже, шесть лет назад, под ипотеку. А вместе — считай, семнадцать лет. Из них десять — на рынке.

Труд за прилавком был общий. Это знали все. Татьяна стояла на точках с самого их открытия. Сначала с химией, потом с аксессуарами. Считала, фасовала, ругалась с поставщиками, вела две тетради учёта, потому что мужу было «некогда заниматься этой ерундой». Зарплату себе она не начисляла. Какая зарплата, семья же. По выходным выходили дети. Лиза с двенадцати лет, Артём с тринадцати. Бесплатно. «Свои же».

— Витьке заплати, — сказала Татьяна. — Если поток большой. Лиза не пойдёт.

Сергей наконец поднял голову.

— Чего?

— Витьке. Грузчику твоему. Заплати, найми второго на субботу. Лиза готовится к пробнику.

— Ты в своём уме? — Он сел ровнее. — Я Витьке плачу. Я всем плачу. А дети — это семья. Семья должна помогать. Я в её возрасте уже вкалывал.

— Замечательно.

— Что замечательно?

— Что вкалывал. И что вышло.

Из коридора послышались шаги. Не из детской — входная дверь. Своим ключом, без звонка, вошла Нина Петровна, мать Сергея. В бордовом плаще, с пакетом «Магнита» в одной руке и контейнерами в другой. Крышки контейнеров разноцветные — красная, синяя, жёлтая.

— Я голубцов привезла, — объявила она с порога. — Геночка любит. Танюш, ты ж его опять небось пельменями кормишь из пачки.

Сергея в этой семье Геной звала только мать. На рынке, для солидности, он был Сергей. Дома, для Нины Петровны, — Геночка. Татьяна давно перестала вникать.

— Здравствуйте, Нина Петровна.

— Здравствуй, здравствуй. — Свекровь прошла на кухню, по-хозяйски открыла холодильник, начала переставлять контейнеры. — О чём спорите? С порога слышно.

— Да вот, — Сергей кивнул в сторону детской. — Лизка завтра на точку не хочет. Мать её покрывает.

Нина Петровна выпрямилась. Контейнер с голубцами замер в её руке.

— Это как не хочет? — Голос пошёл вверх. — В моё время дети родителям помогали и спасибо говорили. А эта фифа выросла, нос воротит. На всём готовом живёт, а руки запачкать боится.

— У неё экзамены, — сказала Татьяна.

— Экзамены! — Нина Петровна всплеснула руками, чуть не уронив контейнер. — Я без экзаменов прожила и ничего. Зато при деле всю жизнь. А твоя в институты намылилась, белоручка. На чьи деньги, спрашивается? На Геночкины. Он горбатится, а они тут носы дерут.

Татьяна поставила чайник. Просто чтобы было чем занять руки.

— На Геночкины, — повторила она. — Интересное кино.

— А на чьи же ещё!

— Давайте по делу, Нина Петровна. Кто за квартиру платит — это раз. Кто на точках стоит без зарплаты — это два. Я просто хочу понять, на чьи.

Свекровь поджала губы и посмотрела на сына — мол, ну что она несёт.

Сергей встал с дивана. Прошёл на кухню, оперся о столешницу.

— Так. Хватит. Тань, ты чего начинаешь скандал на пустом месте? При матери. Я тебя из кассирш, считай, в люди вывел. Я тебя к делу пристроил, ты теперь не за чужой кассой сидишь, а в семейном бизнесе. И дети при деле. Это называется — я добытчик. Я мужик. А ты копейки считаешь, как привыкла на своей кассе.

— Я и сейчас на кассе, — сказала Татьяна. — Касса номер четыре. Пять смен в неделю. Двадцать восемь тысяч оклад плюс премия.

— Ну вот. Двадцать восемь. А я в месяц по двести делаю. Кто кого кормит?

— Двести. — Татьяна налила себе воды, отпила. — По двести. Давай тогда посчитаем, раз ты сам начал. При Нине Петровне, она хозяйка, ей полезно.

— Чего считать-то, — буркнул Сергей, но как-то уже тише.

Татьяна отставила стакан.

— Точка с химией. Выручка в день — тысяч восемь-десять. Двадцать пять рабочих дней. Себестоимость, аренда, Витька. Чистыми с неё — тысяч сорок в месяц. Это я знаю, я по ней тетрадь веду четыре года. Аксессуары — там лучше, тысяч шестьдесят. Носки и химия номер два — по тридцать. Сложи. Получается сто шестьдесят. Где двести?

— Ну, бывают месяцы лучше.

— Бывают. А бывают хуже. В январе ты вообще в минус ушёл, помнишь? Я тебе из заначки восемнадцать тысяч на аренду давала. С кассирской зарплаты.

Нина Петровна переводила взгляд с сына на невестку. Контейнер она всё-таки поставила на стол.

— Геночка, ну что она тут…

— Подождите, Нина Петровна. — Татьяна не повысила голоса. — Я ещё не закончила. Из этих ста шестидесяти — сколько идёт на ипотеку? Сорок две тысячи. С чьего счёта уходит платёж?

Сергей молчал.

— С моего, — сказала Татьяна. — Уже год. С тех пор как ты «оптимизировал налоги» и попросил часть платежей повесить на меня, чтоб по ИП было чище. Сорок две тысячи в месяц. С зарплаты в двадцать восемь и заначки. Двенадцать месяцев. Полмиллиона. Это я тоже знаю — у меня приложение банка.

Шея Сергея под воротником пошла красным.

— Это временно было. Я бы вернул.

— Бинго, — сказала Татьяна. — Временно. Год.

В дверь детской что-то стукнуло — Артём, старший, семнадцать лет, вышел в коридор. Встал в проёме, в наушниках на шее, руки в карманах. Молчал, слушал.

— А дети, — продолжала Татьяна, — стоят на точках по выходным. Лиза с двенадцати, Артём с тринадцати. По двенадцать часов в субботу и воскресенье. Если бы ты нанимал продавца — а это минимум по тысяче пятьсот за смену сейчас в Краснодаре, я узнавала — то за два дня это три тысячи. За месяц — двадцать четыре. За год на двоих детей — почти триста тысяч, которые ты сэкономил. На бесплатном детском труде.

— Это семья! — взвилась Нина Петровна. — Это не труд, это помощь родителям! Ты что, родную кровь в копейки переводишь, паскуда?

— Перевожу, — спокойно сказала Татьяна. — Триста тысяч. Как раз на спиннинг хватило бы. И ещё осталось.

Она кивнула на коробку с иероглифами, которая лежала на диване.

Сергей дёрнулся.

— Это подарок. Мне мужики подарили, на день рождения скинулись.

— Скинулись. — Татьяна достала из кармана фартука телефон. Открыла маркетплейс, нашла историю заказов, повернула экран к свекрови. — Заказ от четырнадцатого числа. Оплата с карты Громова Сергея Анатольевича. Тридцать восемь тысяч двести. «Мужики скинулись».

Нина Петровна прищурилась на экран. Близоруко наклонилась. Прочитала.

И вдруг повернулась к сыну.

— Гена. Ты что, тридцать восемь тысяч на удочку? А мне на зубы говорил — денег нет, потерпи, мам, до осени?

В кухне стало тихо. Только чайник, закипая, начал подвывать.

— Мам, ты не лезь, — пробормотал Сергей.

— Как это не лезь? — Нина Петровна выпрямилась, и теперь её визг развернулся в другую сторону. — Я тебе зимой про импланты говорила! Сто пятьдесят тыщ, я полгода жду! А ты на рыбалку тридцать восемь выкинул? Я ж тебе родная мать!

— Мам!

— Что мам! Танюша дело говорит, оказывается! Ты деньги-то куда деваешь? Я думала, вы тут жируете, а вы вон как — она с кассы за квартиру платит, а ты со спиннингами!

Татьяна выключила чайник. Прислонилась к холодильнику, сложила руки на груди. Молчала. Это был не её скандал теперь. Это был их скандал.

— Да я… да у меня обороты! — Сергей побагровел. — Деньги в товаре! В обороте всё! Я не могу просто так вытащить!

— В обороте, — повторил вдруг Артём из коридора. Все обернулись. — Пап, ты в марте «Тойоту» переобул, зимняя резина за сорок? И себе спиннинг. А мне на курсы по программированию — «нет денег, сынок, иди на точку поработай, заодно ума наберёшься». Я посчитал. Я в IT хочу. А ты меня за прилавок.

— Артём, — Сергей повернулся к сыну, — ты-то хоть не начинай. Тебя кто кормит?

— Мама, — сказал Артём. — Завтрак мама делает. Форму мама купила. На пробник Лизу мама записывала, за деньги, четыре тысячи. Ты сказал — ерунда, пусть лучше торгует.

Сергей открыл рот. Закрыл. Кадык дёрнулся.

Нина Петровна тяжело опустилась на табурет.

— Гена. А мне ты, значит, врал про деньги.

— Да никто никому не врал! — Сергей повысил голос, но он звенел уже тонко, паникой. — Это бизнес! Тут так устроено! Я кручусь, я отвечаю, я рискую! А вы все на готовом! Бабы вечно копейки считают, а мать туда же!

— Хорошо, — сказала Татьяна. — Значит, так. Раз все цифры на столе.

Она прошла в спальню. Вернулась с папкой — обычной, картонной, на резинке. Положила на кухонный стол. Открыла.

— Здесь выписки. Платежи по ипотеке за год с моего счёта — пятьсот четыре тысячи. Чеки на детскую одежду, учебники, репетиторов — за три года, я складывала. Скриншоты твоих переводов мне в прошлом году, вот, читай: «Тань, скинь восемнадцать на аренду, отдам», «Тань, выручи, поставщику горит, верну с выручки». Не вернул. Здесь же — справка с моей работы. И ещё одна бумага.

Она достала последний лист.

— Соглашение с риелтором. Я неделю назад выставила оценку нашей квартиры. Не на продажу. На оценку доли. Квартира куплена в браке. По статье тридцать четыре Семейного кодекса — совместно нажитое. Бизнес твой, ИП — тоже нажит в браке. Это тоже делится. Мой неоплаченный труд на точках за десять лет — это, оказывается, аргумент в споре. Мне юрист объяснил. Бесплатно консультация, по записи.

— Ты что, — выдохнул Сергей. Лицо пошло землистым. — Ты на развод?

— Я на аудит, — сказала Татьяна. — Пока на аудит. Дети завтра на пробник и на курсы. Ты завтра нанимаешь продавца за полторы тысячи. Из своего оборота. А я с детьми на выходные уезжаю к маме на Сормовскую. Вещи, кстати, уже собраны. Со среды.

Она кивнула на коридор. У стены, за вешалкой, стояли две дорожные сумки. Их за разговором никто не заметил.

— «Куда ты пойдёшь? К матери на раскладушку?» — это ты в среду сказал, когда я заикнулась. Вот, иду. К моей матери. У неё трёшка, своя, не ипотечная. Места хватит.

Нина Петровна смотрела на сумки. Потом на сына.

— Гена, ты доигрался, — сказала она тихо. Уже без визга. — Я тебя предупреждала, не зарывайся. Танюша баба умная, не то что ты думал.

— Мам, ты на чьей стороне вообще?!

— На стороне своих зубов, — отрезала Нина Петровна. Встала, забрала контейнер с голубцами обратно в пакет. — Голубцы я домой заберу. Не заслужил.

Татьяна закрыла папку. Завязала резинку.

— Лиза, Артём, — позвала она. — Берите сумки. Машину я вызвала, через семь минут будет.

Сергей шагнул было к двери, загородил.

— Тань. Ну ты чего. Давай поговорим по-человечески. Я погорячился. Я ж с тобой вообще советуюсь, не то что другие мужики, которые просто требуют.

Татьяна посмотрела на него.

— Советуешься. — Она сняла фартук, повесила на крючок. Свой крючок, у её же плиты. — Сергей. Отойди от двери. Машина ждёт.

Он отошёл.

Прошло пять недель.

Раздел ещё не закончился — это дело небыстрое, юрист сказал, минимум полгода. Но Татьяна с детьми так и осталась у матери на Сормовской. Лиза написала пробник на восемьдесят семь баллов по русскому. Артём пошёл на курсы — Татьяна оплатила с премии: её перевели старшим кассиром, потом администратором смены, оклад стал сорок шесть.

Сергей за эти недели нанял двух продавцов и сразу понял, во что ему обходились бесплатные руки жены и детей. Чистая прибыль с точек просела на треть. Одну точку, с носками, он закрыл — не тянул аренду без дармовой рабочей силы. «Тойоту» выставил на продажу.

Звонил дважды. Первый раз — кричал, что она разваливает семью. Второй раз — тихо, просил вернуться, говорил, что всё переоформит, что детей за прилавок больше ни ногой. Татьяна выслушала и сказала: «Через юриста». И положила трубку.

Нина Петровна, как передала общая знакомая с рынка, с сыном теперь почти не разговаривает. Импланты ей в итоге поставила — Татьяна. Перевела свекрови сто пятьдесят тысяч со своей доли отступных, которые Сергей начал выплачивать по соглашению. «Вы, Нина Петровна, тут ни при чём. Зубы есть зубы», — сказала она по телефону. Свекровь только всхлипнула в трубку.

А Лиза недавно спросила: мам, а почему ты раньше молчала, столько лет. Татьяна подумала и ответила: я не молчала. Я считала.

Доля выходила на однушку в новостройке, без всякой ипотеки.

Вечером она открыла приложение банка, проверила, что платёж за курсы Артёма прошёл. Закрыла приложение и поставила телефон на зарядку.