Тесто не поднималось. Марина третий раз заглянула под полотенце — холодное, плотное, никакое. Всё по бабушкиной тетрадке, дрожжи свежие, срок годности проверен, — а оно лежало в миске как пластилин. Телефон на столешнице завибрировал, и на экране высветился номер, который она два года назад удалила из контактов. Десять цифр, въевшихся в память за двенадцать лет брака.
Она вытерла руки о передник и ответила.
— Марин, привет. Не бросай трубку, у меня серьёзное.
Голос Андрея звучал так, будто они расстались вчера. Спокойный, деловой, чуть виноватый — ровно настолько, чтобы не раздражало.
— Мать слегла. Давление скачет, ноги отекают, врач говорит — нельзя одну оставлять. А мне в Новосибирск через четыре часа, командировка.
— Андрей, у твоей матери есть квартира. Вызови ей сиделку.
— Сиделка — это пять тысяч в сутки. У меня сейчас нет таких денег, я за машину кредит плачу. Марин, я тебя прошу, два-три дня. Мать тебя всегда уважала.
Марина чуть не засмеялась. Галина Петровна, которая двенадцать лет при каждом визите проводила пальцем по верхней полке шкафа и показывала ей «пыль», — уважала. Ладно.
— Два дня, — сказала Марина. — Не больше. И ты оплачиваешь её лекарства.
— Конечно. Я переведу. Спасибо, Марин, ты золото.
Он скинул вызов раньше, чем она успела пожалеть о своём решении.
Галина Петровна приехала на такси в девять вечера — с большим клетчатым чемоданом и холщовой сумкой, из которой торчали пакеты с лекарствами. Марина, открывая дверь, отметила: чемодан для двух дней великоват. Но промолчала.
— Спасибо, Мариночка. Я знаю, что это неудобно. Мне самой неловко, — Галина Петровна переступила порог и огляделась. — Ты, я смотрю, ремонт сделала. Обои сменила. Красиво, между прочим. Дорого, наверное?
— Проходите. Я вам в комнате разложила диван.
Квартира была однокомнатная — та самая, из-за которой Марина после развода впахивала на двух работах три года. Ипотеку оформляли вместе с Андреем, но платила в итоге она одна: он съехал, выписался, долг оставил. Последний взнос Марина внесла в декабре, и с тех пор каждое утро просыпалась с ощущением, которое не могла точно назвать. Не счастье. Что-то тише — спокойствие, может быть. Эти тридцать восемь квадратных метров только её, и никто не может это отобрать.
Галина Петровна в первый вечер была идеальной гостьей. Тихо поужинала гречкой с котлетой, приняла таблетки по расписанию, похвалила шторы и легла в десять. Марина полночи ворочалась на кухонном раскладном кресле и думала: ладно, два дня перетерплю.
На третий день Андрей не позвонил. На четвёртый Марина набрала его сама — длинные гудки, потом автоответчик. На пятый — «аппарат абонента выключен». На шестой она написала: «Андрей, когда заберёшь мать? Мне нужен конкретный ответ». Сообщение осталось непрочитанным.
Галина Петровна за эту неделю развернулась.
Сначала — мелочи. Переставила банки с крупами на кухне, потому что «так удобнее доставать». Перевесила зеркало в прихожей — «а то свет неправильно падает, плохая примета». Разложила на подоконнике вязальные принадлежности, а горшок с фиалкой убрала на холодильник. Марина возвращалась с работы и не узнавала собственную квартиру.
Потом — разговоры. Галина Петровна сидела на диване, вязала носок и роняла слова, как будто случайно.
— Я, между прочим, Андрюше три раза говорила: не разводись. Нормальная баба, работящая. Но ты же его пилила, Марина. Мужика пилить нельзя, они от этого звереют.
— Галина Петровна, давайте не будем.
— Я не в упрёк. Я к тому, что ты могла бы сейчас жить нормально, с мужем, а не одна в этой квартирке. Мне-то что, я со стороны вижу.
Марина стиснула зубы и ушла в ванную. Тридцать восемь квадратных метров — и спрятаться негде.
На десятый день Марина вернулась с работы и обнаружила в прихожей чужие тапочки. Мужские, войлочные.
В комнате за столом сидел незнакомый мужчина лет шестидесяти, лысоватый, в клетчатой рубашке. Перед ним стояла тарелка с бутербродами. Галина Петровна суетилась рядом с чайником.
— О, Мариночка. Это Валерий Степаныч, мой сосед по прежнему дому. Навестить пришёл.
— Здрасьте, — сказал Валерий Степаныч, не вставая.
Марина поставила сумку на пол.
— Галина Петровна, можно вас на кухню.
На кухне она прикрыла дверь.
— Вы приглашаете в мою квартиру чужих людей, не спросив меня.
— Мариночка, ну что ты. Человек через весь город приехал, не на пороге же его держать.
— Это мой дом. Мой. Не Андрея, не ваш. Я прошу вас это учитывать.
Галина Петровна поджала губы. Промолчала. Валерий Степаныч ушёл через двадцать минут. Марина слышала, как Галина Петровна провожала его в прихожей и шептала: «Характерная, я тебе говорила».
На двенадцатый день Марина нашла в почтовом ящике конверт из поликлиники — на имя Галины Петровны. Адрес — её, Маринин.
— Это что? — Марина положила конверт на стол.
— Я в поликлинику прикрепилась. Мне давление мерить надо регулярно, а в мою старую ехать час с пересадкой. Андрюша сказал, что ты не будешь против.
— Когда он это сказал?
— Перед отъездом. Написал: мам, устраивайся, Марина не против.
Марина села на табуретку. В голове сложился рисунок, которого она раньше не видела: чемодан на неделю, поликлиника, банки с крупами на новых местах, вязание на подоконнике. Не «два-три дня». Галину Петровну привезли жить.
— Галина Петровна, я попрошу вас открепиться обратно. И собрать вещи. Андрей должен решить вопрос с вашим уходом сам.
Галина Петровна отложила вязание и встала. Невысокая, полная, в застиранном домашнем халате — а смотрела так, будто она здесь хозяйка, а Марина квартирантка.
— Куда мне ехать, Марина? У меня квартиры нет.
— Как — нет? У вас двушка на Ботанической. Вы тридцать лет в ней жили.
— Нет у меня никакой двушки. Андрей полгода назад попросил переоформить на него. Сказал — для ипотеки нужна залоговая база, иначе процент высокий. Я подписала дарственную, он обещал переписать обратно через полгода. А месяц назад соседка звонит: Галь, у тебя в квартире ремонт делают, стены ломают. Я звоню Андрею — не берёт. Потом написал: мам, я продал, мне деньги нужны были, я тебе потом всё объясню.
Марина молчала.
— Он продал вашу квартиру?
— Продал. За четыре с половиной миллиона. Мне ни рубля. Сказал — вложил в бизнес, вернёт с процентами. Я и поверила. Мать — она же всегда верит, это потом уже понимаешь.
Галина Петровна говорила ровно, сухо, и от этого спокойствия Марине стало не по себе.
— И вы мне две недели об этом не говорили.
— А что бы я сказала? «Здравствуй, невестка, меня родной сын обобрал, пусти пожить»? Я думала, Андрей вернётся и разберётся. Я ждала.
Она села обратно, взяла вязание, но спицы не двигались — просто держала их в руках. Левое веко подёргивалось мелко, как от тика.
— Мне ваша Пасха не нужна, Марина. Мне ваша квартира нужна. Не вся — угол. Мне идти некуда. Мне шестьдесят семь лет, пенсия двадцать две тысячи, и у меня нет ни квартиры, ни сына, как выяснилось. Вот и вся моя ситуация.
Два дня они почти не разговаривали. Марина ходила на работу, возвращалась, готовила ужин на двоих. Галина Петровна мыла посуду. Вечером каждая уходила в свой угол — Галина Петровна на диван, Марина на кухню, в кресло, где толком не уснёшь. Между ними стояло что-то новое. Не вражда. Не жалость. Общая растерянность, что ли.
Марина позвонила Андрею с рабочего телефона, которого он не знал. Он взял на третий гудок.
— Алло?
— Андрей, это Марина.
Пауза. Потом — тот же голос, будто ничего не происходит:
— Марин, я хотел позвонить, просто замотался. С матерью такая ситуация — мне сейчас реально сложно, тут кое-что закрутилось, я пока не могу её забрать. Ты же справляешься?
— Нет. Ты подселил мне свою мать и пропал. Ты продал её квартиру. И ты мне врал, когда говорил «два дня».
— Ну вот, начинается. Марин, ты как всегда — сразу в атаку. Я по-человечески попросил. Мать пожилая, больная, не на улицу же её. У тебя метры есть, сердце есть — я и подумал.
— У меня тридцать восемь метров, которые я оплатила сама, пока ты катался по командировкам. И сердце есть. Но совести у тебя нет.
— Давай без вот этого, а? Я скоро прилечу. Может, через месяц. Мне тут надо кое-что закрыть по финансам. У меня, если хочешь знать, новая семья, Олеся на пятом месяце, мне сейчас не до разборок.
Марина не сразу поняла, что услышала.
— Новая семья, — повторила она.
— Ну да. Расписались в январе. Мне тут гнездо вить надо, квартиру купить, обустроить. Мам побудет у тебя, пока я не встану на ноги. Ты же добрая, Марин. Ты всегда была добрая.
Марина хотела ответить, но услышала за спиной тихий стук. Обернулась. Дверь ванной была открыта. Галина Петровна стояла в проёме, в халате, с полотенцем в руках. По её лицу было видно — слышала всё. Или достаточно.
— Дай мне трубку, — сказала она.
Марина протянула телефон.
— Андрей, — голос ровный, но какой-то другой. — Андрей, это мать.
Тишина. Потом короткие гудки.
Галина Петровна посмотрела на телефон, аккуратно положила его на стиральную машину и ушла в комнату. Скрипнул диван.
Ночью Марина лежала на кухонном кресле и думала. Не о себе — о Галине Петровне. Вот ей двадцать пять, она рожает Андрея. Вот ей сорок — две работы, чтобы сын поступил в институт. Пятьдесят пять — пенсия, и она начинает копить ему на свадьбу. Шестьдесят шесть — сын просит подписать дарственную. Мама, это формальность. Мама, мне для ипотеки. Мама, я верну.
Подписала, потому что мать — она и есть мать. Верит. До последнего.
Марина повернулась на бок. Кресло скрипнуло. За стенкой — ни звука.
Утром Марина позвонила подруге Наташке, которая работала в юридической консультации на Первомайской.
— Натах, ситуация такая. Бывший муж продал квартиру своей матери. Она ему подписала дарственную полгода назад, он продал, деньги забрал. Может она что-то сделать?
— Оспорить дарственную можно, но сложно. Нужно доказывать, что она не понимала последствий или была введена в заблуждение. Ей сколько лет?
— Шестьдесят семь.
— Если есть медицинские диагнозы, можно попробовать. Суд, экспертиза, полгода минимум. И то не факт — квартира уже продана третьему лицу, добросовестному покупателю.
— А деньги?
— Деньги — отдельный иск. К сыну. Если он не скрывает доходы и имущество. Но ты же понимаешь, если он в Новосибирске с новой женой — наверняка всё на неё оформил.
— Понимаю.
— Мариш, а ты-то при чём? Она же тебе бывшая свекровь.
Марина помолчала.
— Она у меня живёт. Ей некуда идти.
— Ладно, пусть приходит на консультацию, бесплатно посмотрим. Но Марин — смотри, чтобы она не прописалась. Регистрация — это серьёзно.
Марина положила трубку и открыла Госуслуги. Зашла в личный кабинет, проверила данные по квартире. Зарегистрирован один человек — она. Выдохнула.
Вечером Марина пришла с работы. На кухонном столе — сметана, изюм, ванильный сахар, мука. И бабушкина тетрадка в клетчатой обложке, которую Марина хранила на верхней полке.
— Вы зачем тетрадку взяли? — вышло резче, чем она хотела.
Галина Петровна стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюльке.
— Я заварку для кулича делаю. Ты не обижайся. У тебя тесто не получалось, потому что дрожжи холодные клала. Их сначала в тёплом молоке развести надо с ложкой сахара, подождать пятнадцать минут — потом уже в муку. У меня мать так же делала.
— Откуда вы знаете, что у меня тесто не поднялось?
— Миска в холодильнике стояла. Я по тесту вижу — перестояло, опара не пошла.
Марина села на табуретку. Злость мешалась с чем-то неудобным — Галина Петровна была права. Бабушка в тетрадке писала «дрожжи развести в тёплом», а Марина каждый год клала сухие прямо в муку и удивлялась, почему куличи выходят плоские.
— Я сорок лет куличи пеку, — сказала Галина Петровна, не оборачиваясь. — Меня свекровь научила. Андрюша маленьким их любил. Прибегал, хватал с противня, обжигался и всё равно ел. Я ему потом специально маленькие пекла, в консервных банках. Чтобы каждому свой.
Замолчала. Размешивала.
— Я вам не подруга, Галина Петровна, — сказала Марина. — И содержать вас не обязана. Но выгнать на улицу не выгоню. Завтра поедем к юристу, будем разбираться с вашей квартирой. А прописывать вас у себя я не буду, это даже не обсуждается.
Галина Петровна кивнула. Не обернулась.
— Я и не прошу. Ты и так больше сделала, чем мой сын за всю жизнь. Мне стыдно это говорить. Но это правда.
В Великую субботу они пекли куличи вместе. Вернее — Галина Петровна пекла, Марина помогала: просеивала муку, отмеряла сахар, промывала изюм. Тесто поднялось — мягкое, живое. Марина смотрела, как оно растёт под полотенцем, и думала: нелепо ведь — тридцать пять лет прожила, двенадцать была замужем, а куличи научилась ставить от бывшей свекрови.
Пока куличи были в духовке, Галина Петровна сказала:
— Я ему вчера названивала. Раз тридцать. Один раз поднял. Сказал: мам, некогда, я на работе. И всё.
— Мне тоже не перезвонил, — сказала Марина.
— Он нас обеих — как старую мебель. Тебя — когда развёлся и ипотеку бросил. Меня — когда квартиру забрал. Одна схема. Просто ты раньше поняла, а я только сейчас.
Марина не ответила. Потому что Галина Петровна была неправа — не одна схема. С Мариной Андрей хотя бы развёлся открыто, по суду, с разделом. Подло, но в рамках закона. А с матерью — обманом, дарственной и молчанием. Мать он обобрал хуже.
Духовка тикала. Пахло ванилью и сдобой. Марина проверила температуру — сто семьдесят, как в тетрадке.
— Я на суде буду свидетельствовать, если понадобится, — сказала она. — Что он мне говорил про командировку, что обещал два дня. Это покажет умысел.
Галина Петровна посмотрела на неё долго.
— Ты мне двенадцать лет пыль на полках не могла простить, — сказала она. — А теперь вот.
— Пыль я вам и сейчас не простила. Но это другое.
Пасхальное утро. Часов шесть, свет серый, весенний. Марина проснулась от запаха — Галина Петровна разогревала вчерашний кулич и накрывала на стол. Достала откуда-то из чемодана льняную салфетку, расстелила, поставила тарелки.
Марина умылась, вышла — всё было готово. Два кулича, один большой, один поменьше. Творожная пасха, которую Галина Петровна вчера вечером молча сделала из Марининого творога. Крашеные луковой шелухой яйца.
Сели друг напротив друга. Просто две женщины за столом, и между ними еда.
— Ты ж ради бабушки куличи печёшь, — сказала Галина Петровна. — Я видела, тетрадка затёртая вся. Давно умерла?
— Семь лет назад.
— А моя свекровь — двадцать. Я каждый год пеку и думаю: ну вот, Анна Ивановна, ваш рецепт живой. А сын мой ни разу в жизни ни одного кулича не съел до конца. Откусит и убежит. Я думала — от нетерпения. А это, видно, от равнодушия.
Взяла кулич. Откусила. Прожевала.
— Вкусно. Тесто хорошее. Дрожжи наконец расстоялись.
Марина отломила кусок от своего. Тёплый, с изюмом. Бабушкин рецепт и чужие руки — а получилось лучше, чем у неё когда-либо выходило. Она смахнула крошки с пальцев и потянулась к чайнику.
Оформишь ипотеку на себя? А платить буду я, — просила золовка