Сосед бросил жену, а муж придумал такое, что никуда не ушёл

— Ушёл он тогда. Всё бросил и ушёл. И знаешь, чем кончилось?

Андрей сам не заметил, как произнёс это вслух. За кухонным столом никого — Лена мыла посуду, спиной к нему, вода шумела. Он сидел с остывшим чаем и телефоном, где в новостной ленте кто-то опять писал, как «нашёл себя в сорок пять».

Никто ему не ответил. Он и не ждал.

Про соседа с пятого, Гену Соловьёва, весь подъезд судачил третий месяц. Двадцать два года прожил с Ольгой, дочь-студентка, дача в Ступино, «Веста» в кредит выплачена. А весной собрал сумку и переехал к какой-то — молодой, говорят, из фитнес-клуба, куда сам же и записался «сердце гонять».

— Вот же кобель, — сказал тогда Андрей Лене. — Ну как так можно. Всё же было. Всё как у людей.

— Как у людей, — эхом отозвалась Лена. Не повернулась.

Он тогда не заметил в её голосе ничего. Сейчас вот вспомнил — и что-то кольнуло.

Андрею было сорок восемь. С Леной — двадцать один год. Дочь Катя жила отдельно, звонила по воскресеньям, спрашивала «ну как вы там», получала «нормально» и вешала трубку через четыре минуты. Он засекал однажды. Четыре минуты — весь их воскресный разговор.

Он посмотрел на спину жены. Халат, который он помнил лет семь. Плечи, которые он последний раз обнимал — а когда? Не вспомнил. Не то чтобы поссорились. Просто как-то перестали. Легли спать по краям кровати, встали, разошлись — он на завод, она в регистратуру. Вечером телевизор. И так каждый день, ровно, серо, без единой трещины.

— Чай будешь новый? — спросила Лена, не оборачиваясь.

— Не, этот допью.

— Он холодный.

— Нормальный.

Вот и весь разговор. Двадцать один год свёлся к чашке холодного чая, из-за которой даже спорить не хочется.

Он снова подумал про Гену. И вдруг понял, что думает не «вот кобель». Думает — «а что, если».

Что, если бы он тоже. Не с фитнес-клубом, конечно, куда ему. Но вот просто — встал и пошёл. Взял бы сумку. Что бы было-то?

И тут в голове сама собой стала разворачиваться история. Не про Гену. Про какого-то другого человека. Андрей сам её начал сочинять — и не смог остановиться.

Пусть будет Виталик. Работал бы Виталик, скажем, мастером на том же заводе. Пятьдесят лет, жена, всё как у всех. И вот встретил бы он женщину. Не молоденькую даже — просто живую. Такую, которая смеётся, когда смешно, а не поджимает губы. Которая пахнет не борщом, а чем-то лёгким. Приносит на работу печенье — домашнее, с шоколадными каплями, ещё тёплое, — и угощает, и смотрит в глаза, когда говорит.

Андрей поймал себя на том, что улыбается остывшему чаю.

Виталик бы влюбился. Как мальчишка. Стал бы бриться каждое утро, купил бы рубашку не серую, а синюю. Слушал бы её и думал: вот, оказывается, как бывает. Вот она, жизнь-то, а я двадцать лет по краю кровати.

— Ты чего лыбишься? — Лена всё-таки обернулась. Вытирала руки полотенцем.

— Так. Вспомнил.

— Чего вспомнил?

— Да ничего. На работе.

Она пожала плечами. Повесила полотенце на крючок. Ушла в комнату, включила телевизор. Знакомая заставка новостей. Андрей остался на кухне — и вернулся к Виталику.

Виталик бы ушёл. Собрал бы сумку — не так, как Гена, тайком, а честно, сказал бы жене всё как есть. И зажил бы. Господи, как бы он зажил.

Кафе по вечерам. Не борщ на клеёнке, а столик, свечка, она напротив, смеётся. Съездили бы к морю — Виталик за двадцать лет ни разу не был. Она бы фотографировала его на телефон, а он бы жмурился от солнца и не верил, что это с ним. Возвращались бы за полночь, и он бы не думал про будильник в шесть. Молодость, которой не было. Всё как надо. Всё как в кино про хороших людей, которым наконец повезло.

Андрей отхлебнул холодного чая и не поморщился.

Он даже дальше пошёл, в своей голове. Год бы прожили — и она сказала бы: «давай своё жильё, чего по съёмным мотаться». И Виталик согласился бы. Как не согласиться, когда тебе в пятьдесят вернули двадцать пять. Продал бы свою половину, влез бы в ипотеку — вдвоём же потянем, она работает. Обои выбирали бы вместе, диван присмотрели угловой, она такой хотела. Он подписывал бы бумаги в банке и думал: вот теперь по-настоящему. Теперь я живой человек, а не тот, что по краю кровати.

Хорошо бы всё было. Слишком хорошо.

А потом.

Потом бы началась цена. Она всегда начинается — Андрей это знал точно, откуда-то знал.

Кафе стоит денег. Море стоит денег. Ипотека стоит денег, и немаленьких. Рубашки, цветы, «а поехали в выходные» — всё стоит. У Виталика зарплата мастера, а половину он оставил бы старой семье — совесть же. Взял бы ещё кредит, поверх ипотеки. Стал бы брать смены, каких раньше не брал. Ночные. Приходил бы домой к молодой женщине выжатый, а она бы: «ты какой-то скучный стал».

Виталик бы старался. Из последних сил старался быть тем весёлым мужиком, в которого она влюбилась. А сил уже нет. Спина. Давление. Ночами не спал бы — считал, чем гасить. За год постарел бы на десять лет. Волосы поседели, лицо серое — серее, чем было в старой жизни, за той самой клеёнкой.

Андрей сидел неподвижно. История шла сама, он только смотрел.

И вот что страшнее всего было — он бы всё видел. Виталик-то не дурак. Он бы понимал: катится не туда. Что кафе стало пресным, что она смотрит в телефон, а не на него, что печеньем больше не пахнет. Понимал бы — и цеплялся. Дарил бы то, чего не может себе позволить. Улыбался бы через силу. Как утопающий, который сам себе кричит, что ещё выплывет.

А молодая уже жила бы вполоборота. Задерживалась. «У подруги», «на тренировке». Виталик проверял бы телефон и сам себе противен был бы от этого. Тот самый Виталик, который когда-то честно, в глаза, сказал жене «я ухожу». Дошёл бы до того, что роется в чужой сумке. Дно.

Андрей поморщился, будто это он рылся.

А потом бы она ушла. Молодая-то. Как пришла, так и ушла — к кому-то, у кого рубашек больше и кредитов меньше. Собрала бы вещи, пока Виталик на ночной смене. Оставила бы записку или даже не оставила. И он вернулся бы под утро в пустую квартиру, за которую ещё десять лет платить, где ещё пахнет её духами, а её самой нет.

И вот тут Андрея пробрало по-настоящему. Потому что он увидел лицо этого Виталика. Как тот стоит в прихожей, в рабочей куртке, с ключами в руке, и не понимает.

Он же сам был тем, кого бросают. Он ушёл от жены — и его бросили. Ровно тем же самым, чем он ударил жену свою. Как её там. Неважно.

История покатилась к концу, и Андрей уже не мог её остановить, хоть и хотел.

Виталик остался бы один. Старая семья не приняла бы — да он и не сунулся бы, стыдно. Позвонил бы, может, один раз бывшей — не проситься, просто голос услышать. А она бы: «Виталь, ты чего хотел-то?» — вежливо так, как чужому. И это добило бы окончательно. Своя жена — а разговаривает как из регистратуры, через окошко.

Дочь бы не звонила. Ипотека на пустую квартиру. Продать — уйдёт в минус, не продать — не потянуть. Съехал бы в комнату где-нибудь у чёрта на рогах, а квартиру сдавал бы, чтоб хоть банку платить. Пил бы, наверное. Не то чтобы запойно — просто по вечерам, чтоб тихо было в голове.

А потом бы умер. Не в кино, не в драме. Просто — сердце, ночью, в съёмной комнате. Нашли бы через три дня, соседи по запаху. На похороны пришли бы четверо: две тётки с работы да сосед снизу. Дочь не приехала бы. Молодая та даже не узнала бы. А бывшая — бывшая пришла бы. Постояла бы в сторонке, в тёмном платке, и ушла бы, ни с кем не заговорив. Вот это Андрея почему-то и подкосило больше смерти — что пришла бы.

Вот и всё, что осталось от синей рубашки и печенья с шоколадом.

Андрей сидел не шевелясь. История была такая настоящая, что он почти начал жалеть беднягу Виталика, как живого.

И тут его будто ледяной водой окатило.

Не было никакого Виталика.

Не было мастера с завода, не было синей рубашки, не было моря и печенья. Он всё это придумал. Только что, за пятнадцать минут, за чашкой холодного чая. От первой улыбки до могилы, на которую пришли четверо. С ипотекой, с чужой сумкой, с бывшей в тёмном платке.

Придумал так подробно, что ни один нормальный человек так не придумывает от нечего делать. Так придумывают, когда очень надо себя напугать. Когда стоишь на краю и сам себе рисуешь, что там, внизу, — пострашнее, поподробнее, чтоб уж наверняка не шагнуть.

И ведь как ловко всё выстроил. Сначала подсунул себе счастье — море, свечку, смех, чтоб захотелось. А потом за это счастье выставил счёт такой, что не расплатишься. Сам себе и рай нарисовал, и ад под ним. Прокурор и адвокат в одном лице, а подсудимый — он же.

Виталик — это он. Синяя рубашка — это то, чего он себе не купил. Море — это то, куда он с Леной так и не съездил за двадцать один год.

Он выдумал себе покойника, чтобы остаться живым за этим столом.

— Андрей, ты идёшь? — крикнула Лена из комнаты. — Тут про твой завод показывают.

Он не ответил сразу.

Смотрел на свои руки на клеёнке. Обычные руки. Никуда он не уйдёт. Он это теперь знал точно — не уйдёт, и завтра встанет в шесть, и послезавтра, и через год будет так же сидеть с холодным чаем.

Вопрос был другой. Он остаётся, потому что любит эту женщину в семилетнем халате, с которой не помнит, когда обнимался? Или потому что до дрожи, до похорон через три дня, боится оказаться тем Виталиком в пустой прихожей?

Из любви он выдумал эту историю — чтоб не потерять то, что дорого?

Или из трусости — чтоб оправдать, почему сидит и не дышит?

Он попробовал честно ответить. Полез внутрь себя, как в тот шкаф, где двадцать лет всё свалено, — и не нашёл края. Там, где должна быть любовь, лежал страх. Там, где должен быть страх, что-то тёплое, похожее на любовь. Одно от другого не отлеплялось. Может, и не было там никогда двух отдельных вещей. Может, это одно и то же, если просидеть на одном стуле достаточно долго.

Он не знал. И, кажется, никогда уже не узнает.

— Иду, — сказал он.

Встал. Вылил холодный чай в раковину. Ополоснул чашку, поставил на сушилку — на своё место, где она стояла двадцать один год.

И пошёл в комнату смотреть про завод.