– Ты когда домой? – спросил мой муж Витя.
Я третий день жила у подруги Нади в Луговом, это час на автобусе от нашего города. Ноутбук стоял у неё на кухонном столе, гарнитура рядом, смена у меня с девяти до шести: я оператор, принимаю заявки у абонентов домашнего интернета. А уехала я из собственной квартиры из-за обедов. Из-за того, что кормить в час дня чужого ребёнка стало почему-то моей обязанностью.
– Через две недели, – сказала я.
– Тань, ну ты как маленькая. Написала эсэмэс и укатила.
– Написала. И укатила.
Он подышал в трубку. И отключился первым.
Начинать надо с августа.
В последнюю субботу августа Витя позвонил мне со стройбазы, он там кладовщиком третий год.
– Юльке съезжать надо, – сказал он. – Хозяйка её квартиру продала, до первого велела освободить.
Юля – это его младшая сестра, моя золовка. Весной она развелась и снимала с сыном однушку на Кирова.
– И куда они?
– Ну а куда, Тань. К нам. Месяц, край полтора, пока подыщет.
– А к матери твоей?
– В область? Тёмке в школу, Юльке на работу к десяти. Оттуда до города два часа с пересадкой.
Я стояла с трубкой у окна. Квартира у нас с Витей своя, двушка: наша комната и вторая, поменьше, где стояли мой стол, полки и коробки с бумагами. В той второй я и работала пять лет, с самого перехода на удалёнку.
– А стол мой куда?
– На кухню поставим. Тебе же всё равно, где сидеть.
Вот с этой фразы всё и началось, только я тогда её не расслышала.
Приехали они тридцатого, в субботу, на грузовом такси. Юля вошла первой, поставила сумки в коридоре и обняла меня.
– Тань, я ненадолго. Честное слово, до октября что-нибудь найду.
– Да живите, – сказала я. – Ребёнку куда деваться.
Сын её, Артём, девять лет, третий класс, протиснулся мимо нас с рюкзаком и сразу спросил, где будет спать. Мальчишка тихий, чужого без спроса не возьмёт. Кровать и раскладной диван они привезли свои, ещё из той, семейной жизни.
Мой стол Витя вынес на кухню в тот же вечер. Он встал между холодильником и окном, боком, и стул приходилось задвигать, чтобы пройти к плите. А полки я разобрала по коробкам и убрала на антресоли.
– Красота, – сказал Витя. – Как в кафе. Сидишь, чайник рядом.
– Тёму я в школу через двор перевела, с первого сентября, – сказала Юля за ужином. – Уходит в полдевятого, в час уже дома.
Сентябрь прошёл нормально, честно скажу. Юля работала в магазине одежды в торговом центре, смена у неё была с восьми до трёх. Вставала она в шесть, варила сыну на день, ставила кастрюльку в холодильник, и Артём в час приходил, грел себе сам в микроволновке, а я сидела в двух метрах в наушниках и только кивала ему. Ел, мыл за собой тарелку и уходил.
Квартиру она не искала. То есть говорила, что смотрит.
– Юль, а по жилью что?
– Тань, ну дорого всё. Осень, студенты понаехали, цены задрали.
Первого октября срок вышел, и никто про него не вспомнил. А в конце сентября её перевели на другую смену: с десяти до восьми вечера.
Седьмого октября, во вторник, Юля стояла в коридоре, уже в куртке, и застёгивала сапог.
– Тань, Тёме в час разогреешь? Там суп есть, – сказала она уже от двери и вышла, не дожидаясь ответа.
Дверь закрылась. А я сидела за своим столом на кухне в наушниках, у меня в тот момент был абонент с обрывами связи на роутере, и я даже не сразу поняла, что она сказала.
В час пришёл Артём, снял ботинки, помыл руки и сел на табуретку у двери. Не за стол, а именно на табуретку у двери, и сидел, положив руки на колени. В холодильнике стоял вчерашний суп. Мой, я его в воскресенье на нас с Витей варила. Я закончила разговор, отключила микрофон и сказала:
– Ладно, разогрею.
Вот с этого моего «ладно» и надо было всё считать. Не с Юли, не с Вити. С меня.
Я налила ему тарелку, поставила хлеб, села обратно, надела гарнитуру и приняла следующую заявку. Обед в тот день у меня получился в четыре, холодной гречкой, стоя.
А он поел и вытащил из рюкзака ёжика из шишек и пластилина, поставил мне на стол рядом с клавиатурой.
– Тёть Тань, смотри.
Я показала ему большой палец, потому что мне в ухо в этот момент объясняли, что роутер мигает красным. Артём постоял, забрал ёжика и унёс в комнату. И ёжик так и остался стоять у них на подоконнике.
На другой день она сказала то же самое. И на третий. А к пятнице это уже никак не называлось, просто в час дня приходил мальчик и садился на табуретку.
Вечером в пятницу я позвонила Наде. Мы с ней вместе работали в справочной, пока её не закрыли, потом Надя уехала к матери в Луговое.
– Ну и как вам вчетвером? – спросила она.
– Тесно, – сказала я. – Но живём.
Про табуретку у двери я ей тогда не сказала. Стыдно было жаловаться на девятилетнего.
В следующий четверг вечером я дождалась, пока Артём уйдёт в комнату, и сказала прямо:
– Юль, я на смене до шести. Отойти от компьютера можно на сорок пять минут, и это весь мой перерыв за день. Вари ему с вечера, он разогреет сам – он весь сентябрь так делал.
– Конечно, Тань. Конечно, я и не думала тебя грузить.
– Не думала – и хорошо, – сказала я.
– Просто я в десять из дома, во сколько мне вставать?
– В шесть. Ты в сентябре в шесть вставала.
Она посмотрела на меня так, будто я её ударила, и ушла в ванную.
А Витя потом положил мне руку на плечо.
– Ну ты чего завелась? Кастрюлю поставить трудно?
– Мне не кастрюлю трудно, – сказала я. – Мне трудно, когда за меня решают.
– Да никто за тебя не решает. Ты дома сидишь, Тань.
Он это сказал без злости, даже ласково. «Ты дома сидишь». Я тогда первый раз услышала эту фразу целиком.
В пятницу в холодильнике для Артёма ничего не оказалось. Юля вечером развела руками:
– Тань, я до магазина не дошла, у нас переучёт был.
– А сегодня утром?
– Ну я же в десять выхожу, я поспать хотела.
– Я тоже хотела бы поспать, – сказала я. – Только у меня в девять смена.
– У тебя смена в тапках, – сказала она и засмеялась, как будто пошутила.
Обещания её хватило ровно на одну ночь.
Двадцатого октября, в понедельник, я открыла холодильник в час дня и стояла перед ним, наверное, с полминуты. Полбатона, банка огурцов, масло и три яйца. А Артём стоял у меня за спиной с портфелем.
– Тёть Тань, а мама не сварила?
– Не сварила, Тём.
– Ага, – сказал он и пошёл в комнату.
Вот это «ага» меня и подняло. И я позвонила Юле на работу.
– Юль, твой сын пришёл, есть нечего. Что мне делать?
– Ой, Тань, я не успела утром. Свари что-нибудь, ты же всё равно дома.
– Я не дома, – сказала я. – Я на работе, просто она у меня в квартире.
– Ну сваришь ты макароны, десять минут. Мне тут покупатели, я перезвоню.
И не перезвонила.
Я сварила ему макароны с сосиской. И пока варила, у меня повисли в очереди две заявки, и Инна, старшая по нашей группе, написала в чат, что по мне падает время ответа.
А в среду на холодильнике появился первый листок. Юлиным почерком, крупно: «Тёма не ест варёный лук». На другой день второй: «Молоко не давать, у него живот». Потом третий, про сосиски: он их любит только в тесте.
Бумажки эти я не снимала. Смотрела на них каждое утро и молчала – ждала, наверное, что она сама увидит, как это выглядит со стороны.
В четверг после смены я съездила в гипермаркет и впервые привезла продукты в отдельном пакете: своё мясо, свой сыр, свои яйца, на нижнюю полку. Юля увидела в тот же вечер.
– Тань, мы что, чужие теперь?
– Мы не чужие, – сказала я. – Просто я устала считать, на сколько человек варить.
– Ты в семье живёшь вообще-то.
Я закрыла холодильник.
– Вот и я думаю: в семье. А кастрюлю почему-то одна ставлю.
Она хмыкнула и достала творожок из своего пакета. Пакет у неё, оказывается, тоже был, только лежал он в комнате, на подоконнике, рядом с ёжиком.
В пятницу Витя пришёл раньше обычного, и я поставила на стол пустую кастрюлю. Прямо посередине, между тарелками. Юля как раз разувалась в коридоре.
– Юль, иди сюда, – сказала я. – На минуту.
Она вошла, посмотрела на кастрюлю и на меня.
– С завтрашнего дня в час дня я работаю, – сказала я. – Не «сижу дома», а работаю. Кто хочет есть, тот греет сам или ждёт вечера. Тёма греть умеет.
– То есть ты ребёнку в еде отказываешь, – сказала Юля.
– Я отказываю тебе. Готовить твоему сыну обед – это твоё дело, не моё.
– Тань, ну ты слышишь себя вообще? – она села на табуретку и заплакала. – Я на ногах по десять часов, я одна с ним осталась, я в чужой квартире живу.
– В квартире моего мужа, – сказала я. – И моей.
Витя встал между нами и сказал мне тихо, но так, что я запомнила каждое слово:
– Тань, ты из-за тарелки супа человека до слёз довела. Тебе не стыдно?
Юля ушла к себе и закрыла дверь. Витя надел куртку и пошёл курить. А я осталась на кухне со своей пустой кастрюлей и с бумажкой про варёный лук на холодильнике.
В понедельник в холодильнике опять было пусто, только теперь я знала, что это не забывчивость.
Шестого ноября, в четверг, в половине одиннадцатого утра мне позвонила Инна.
– Татьяна, послушай запись за среду, я тебе скинула. Абонент написал жалобу.
Я послушала. Мужчина спрашивал про переоформление договора, а на записи было слышно, как хлопает дверца микроволновки и как детский голос два раза говорит: «Тёть Тань, а вилку где взять». Ещё было слышно, как я отвечаю ему, не отключив микрофон: «В ящике, Тём, в верхнем».
– Ты у нас пять лет без единого замечания, – сказала Инна. – Я тебе выношу предупреждение и снимаю надбавку за качество на месяц. И реши там что-нибудь, Тань. Со следующего раза это уже не я решаю.
Я сказала «поняла» и отключилась. Сидела минуты три, глядя на бумажку про варёный лук.
Вечером позвонила свекровь, Нина Павловна. Живёт она в области и звонит по четвергам, после программы.
– Ну как вы там, не тесно?
– Тесновато, Нина Пална.
– Ничего, потерпите. Зато Тёмка при тебе, а не по чужим людям. Витя мне так и сказал: Танька дома сидит, накормит, приглядит.
Я переложила трубку в другую руку.
– Когда он вам это сказал?
– Так в августе и сказал, когда решали, куда Юльку девать. Двадцать восьмого, что ли, вечером звонил.
– То есть он вам сказал, что я буду кормить Артёма, ещё до того, как они въехали?
– Ну а как ты хотела, Танюш? На то и семья. Юлька-то одна осталась, ей и так тяжело.
– Нина Пална, а Юля про это знала?
– Конечно, знала. Он же с ней и договаривался, а мне уже потом сказал, чтобы я не волновалась.
Я попрощалась и положила трубку. Значит, никакого «постепенно» не было. У меня просто ничего не спросили: за меня уже всё пообещали в августе. И ждали, когда я сама скажу «ладно, разогрею».
Артём пришёл на кухню уже после, с тетрадкой, и сел делать уроки за мой стол. Я налила ему чаю.
– Тём, а мама квартиру-то смотрит?
– Не знаю. Мама сказала, мы тут до Нового года, а потом видно будет.
Он это сказал спокойно, между делом, не отрываясь от прописей. А дети в таких вещах врать не умеют. До Нового года. Мне в августе говорили «месяц, край полтора».
Витя пришёл в семь, поел, включил телевизор. Я дождалась, пока Юля с Артёмом уйдут к себе, села напротив и сказала:
– Мне сегодня вынесли предупреждение по работе. Из-за того, что на записи разговора слышно, как я твоему племяннику вилку ищу.
– Ну извини, – сказал он. – Кто ж знал.
– Ты знал. Ты в августе позвонил матери и сказал, что я их накормлю и пригляжу.
Он выключил звук у телевизора. Не сразу, секунды через три.
– Я не так сказал.
– А как?
– Я сказал, что ты дома. Это же правда, Тань. Ты дома.
– Я на смене. У меня один перерыв за день, и он уже месяц уходит на чужие макароны.
Он поставил кружку на стол.
– Не чужие. Это мой племянник.
– Твой, – сказала я. – Вот и корми его сам.
– Я на работе, – сказал он.
– И я на работе.
Он посмотрел на меня как на человека, который нарочно не хочет понять простую вещь, и включил звук.
Я вышла на балкон и стояла, пока не замёрзли руки. И думала не про Юлю и не про мужа, а про то, что стол мой вынесли за один вечер, а меня даже не спросили, где мне удобнее.
В субботу приехала свекровь. С пирогом.
Пятнадцатого ноября на кухне нас было пятеро: мы с Витей, Юля с Артёмом и Нина Павловна, которая резала свой пирог с капустой моим ножом.
– Юльк, ты худая какая стала, – сказала свекровь. – Целыми днями на ногах.
– Мам, у меня смена десять часов, я прихожу и падаю.
Она отломила себе кусок пирога.
– Вот. А Танечка у нас в тепле, за компьютером. Тебе, Тань, грех жаловаться, ты вон в тапках работаешь.
А я собирала со стола крошки ладонью и молчала.
– Мам, ты не начинай, – сказал Витя. – Она правда работает.
– Да я разве что говорю? Я говорю, что ребёнка покормить – это не работа, это две минуты.
– Не две, – сказала я. – Это сварить, накрыть, посидеть с ним, помыть посуду и потом догонять очередь заявок. Каждый будний день.
– Ой, ну ты считаешь прямо.
– Считаю.
Юля отставила чашку.
– Тань, ну хочешь, я тебе денег дам за продукты?
– За свет и воду ты добавляешь, спасибо. Мне не деньги нужны, мне нужно, чтобы ты варила своему сыну сама.
– Я не успеваю!
– Ты в сентябре успевала, – сказала я.
– В сентябре у меня смена другая была!
Витя, который всю неделю ходил мимо меня боком, отодвинул тарелку.
– А комнату у Люды почему не взяла? – спросил он.
На кухне стало тихо. А Юля покраснела пятнами, от шеи вверх.
– Какую комнату? – спросила я.
– Сменщица её, Люда, в октябре комнату сдавала недорого. Юлька мне сама и говорила, – сказал он. – Я думал, ты в курсе.
– Я не в курсе.
Юля дёрнула плечом.
– Ну и что. Зачем я буду чужой тётке платить, если у брата две комнаты. Я что, не родная?
Вот тут я и поняла, что искать она ничего не будет. Зачем, если тут даром и с обедом.
Свекровь я проводила до лифта в седьмом часу. Вернулась на кухню, а на холодильнике под клубничным магнитом висел новый листок. Юлиным почерком, в столбик:
«Пн – суп. Вт – макароны с сосиской. Ср – рис с курицей. Чт – суп. Пт – картошка».
Расписание. На неделю. Мне.
Я сняла его, сложила вчетверо и убрала в карман халата. И достала из-под кровати дорожную сумку.
Собиралась я минут двадцать: два свитера, зарядки, ноутбук, гарнитура. Инне написала, что работаю из другого места, интернет там по кабелю. Она ответила: «Хоть с луны, лишь бы линия не падала».
А Наде позвонила уже на остановке.
– Надь, я к тебе. На две недели. Не спрашивай ничего сейчас.
– Приезжай, – сказала она. – Постель есть.
Витя был в гараже. И я написала ему эсэмэс: «Уехала к Наде на две недели. Обедами занимайтесь сами». Села в шестичасовой автобус.
В автобусе я думала об одном: не варить, сидя с Артёмом в одной комнате, у меня не выходило. Он приходил, садился на табуретку и молчал, и через двадцать минут я всё равно вставала к плите. Значит, убирать из этой кухни надо было не кастрюлю, а меня.
Утром в воскресенье я проснулась в Луговом от того, что в доме тихо. Не от будильника, не от хлопнувшей двери, не от чужого чайника. Первый раз за два с половиной месяца мне не надо было ни с кем делить кухню. В час дня я встала из-за ноутбука и пообедала. Одна, сидя, не торопясь.
Юля позвонила на пятый день, в среду вечером.
– Ты что творишь вообще? – Голос у неё был высокий, чужой. – У меня ребёнок третий день на бутербродах!
– Значит, встань в шесть и свари ему.
– Тань, он ребёнок!
– Он твой ребёнок, Юль. Не мой. Я его в дом не приводила и в няньки не нанималась.
– Ты бессердечная просто.
– Может быть, – сказала я. – Но кормить его – это твоя обязанность, а не моя. Я это в августе не подписывала. Это твой брат за меня подписал.
Она бросила трубку.
А Надя стояла в дверях с полотенцем.
– Тань, а мальчишка-то при чём? – спросила она. – Он же не виноват, что взрослые дураки.
– Не виноват, – сказала я. – А я, Надь, третий месяц виновата во всём.
И мы легли спать, и больше про это не говорили.
Вернулась я двадцать девятого, в субботу, ровно через две недели, как и сказала.
В квартире пахло жареным луком, в раковине стояла гора посуды, а на плите – моя шестилитровая кастрюля, пустая. Юля на моё «здравствуй» из комнаты не ответила. Витя молча забрал у меня сумку.
Я разулась, прошла на кухню, достала из кармана тот листок и положила его на стол, развернув.
– Юль, выйди, пожалуйста.
Она вышла и встала в дверях, скрестив руки.
– Вот это, – я показала на бумажку, – больше не работает. Для чужих мне людей я готовить не буду. Ни супа, ни макарон, ни картошки. Тёма мне не чужой, но он твой сын. Хочешь – вари, хочешь – корми его в столовой, хочешь – учи греть. Это не мой вопрос.
– Мы, значит, чужие, – сказала она.
– Родня – это когда встают в шесть. А не когда вешают мне список на холодильник.
И кастрюлю я убрала в тот же вечер на антресоли, к коробкам с бумагами.
Четыре дня в доме никто ни с кем не разговаривал. Артём приходил в час, брал хлеб с колбасой и уходил к себе, а я сидела за своим столом и смотрела в экран. Вот это было тяжелее всего. Не Юлины слёзы и не свекровь. А мальчик с бутербродом за спиной.
В четверг четвёртого декабря я встала в семь и увидела на плите кастрюльку. Маленькую, синюю, Юлину. В ней был суп.
Она варит теперь по утрам. Встаёт в шесть, как в сентябре.
Сейчас февраль. Живут они у нас до сих пор, про квартиру Юля говорит, что смотрит, а я не спрашиваю.
Со мной она разговаривает через брата: «Вить, скажи ей, что я в субботу на инвентаризацию». Свекровь не звонила с ноября ни разу. Витя про те две недели меня так ни разу и не спросил, и уже не спросит.
Артём на кухню днём больше не заходит. Ест у себя, тарелку выносит, когда я отхожу. Поделок мне не показывает с октября, а ёжик из шишек так и стоит у них на подоконнике, боком.
Я уехала из собственного дома на две недели из-за тарелки супа и оставила девятилетнего на бутербродах. Может, и надо было просто варить и молчать. Надо было вообще из-за этих обедов огород городить – или я всё правильно сделала?
На холодильнике под клубничным магнитом снова висит листок. Только теперь он не мне: «Тёма, суп в синей кастрюле, греть две минуты». А у меня в час дня на кухне тихо, я снимаю гарнитуру ровно на сорок пять минут и обедаю одна.
Крах семьи