– Я три года пила таблетки, чтобы не забеременеть, – сказала я и положила на стол початую упаковку.
Было воскресенье, обед у свекрови, за столом сидело человек десять.
Моего мужа зовут Игорь. За минуту до этого его мать, Тамара Ивановна, рассказывала гостям, как её сын целый год ходил по врачам и как тяжело ему это далось.
Игорь смотрел на упаковку и в руки её не брал.
– Ань, сядь, – шёпотом сказала его сестра Даша и потянула меня за рукав. – Дети же за столом.
Я не села.
А начинать надо не с того воскресенья. Начинать надо с марта и с антресолей в коридоре.
В субботу, в середине марта, Игорь притащил из кладовки стремянку и полез наверх.
– Придержи, – сказал он.
Я придержала. И сверху пошла пыль, а потом поехала длинная плоская коробка, перетянутая скотчем в два слоя.
Кроватку мы купили на распродаже в восемнадцатом году. Игорь тогда собрал её за вечер и поставил в маленькой комнате – в той самой, которую сам выложил плиткой и покрасил за две недели отпуска. Через полгода разобрал и убрал наверх.
Я никогда не считала годы нашего брака. Я считала, сколько раз он снимал с антресолей эту коробку. В марте был третий.
Он разрезал скотч, разложил детали на полу в один ряд и пересчитал винты. Он их всегда пересчитывает, прежде чем взять отвёртку.
– Ань, мне тридцать шесть, – сказал он, не поднимая головы.
– Я знаю, сколько тебе.
– Ты ведь до свадьбы говорила: двое, а лучше трое.
Говорила. Мне было двадцать четыре, мы стояли в очереди в загс, и мне казалось, что это будет когда-нибудь потом и как будто не со мной.
– У меня запись на две недели вперёд, – сказала я. – Я в отпуске была позапрошлым летом.
– Это не разговор.
– Это как раз разговор, Игорь. У меня день расписан по часам. Клиентка в девять, клиентка в половине одиннадцатого, и так до восьми вечера.
И он поднял голову, посмотрел на меня снизу.
– Мы три года пробуем, – сказал он. – Три. И ничего.
Вот тут мне и надо было промолчать. Я промолчала.
Работаю я мастером по маникюру, кресло арендую в салоне на Победе, и в тот март у меня были расписаны и суббота, и воскресенье. Так и жила: запись, руки, лампа, следующая. Мне это очень нравилось: я всегда знала, что будет со мной во вторник в три.
Кроватку он всё-таки собрал за полтора часа. Поставил в маленькой комнате, у стены, рядом с моим велотренажёром, и вытер боковину рукавом.
– Пусть стоит, – сказал он. – Не мешает же.
А вечером я закрылась в ванной, достала из косметички блистер и выдавила таблетку. Косметичка лежала в сумке, а в сумку ко мне он за девять лет не залез ни разу. Ему бы и в голову не пришло.
Кроватка простояла собранной до ночи. Игорь уснул, а я взяла отвёртку, разобрала её и сложила детали обратно в коробку. Винты собрала в пакетик и положила сверху.
Утром он вышел в коридор и увидел коробку у двери.
– Ты что сделала?
– Разобрала.
– Зачем?
– Затем, что в маленькой комнате стоит мой тренажёр, а в большой я эту решётку видеть не хочу. – Я подала ему кружку. – Я тебе вечером сказала, что не готова. А ты полез на антресоли.
Кружку он взял и поставил обратно на стол, не отпив. Уехал на объект, не позавтракав.
И в тот же вечер позвонила Тамара Ивановна и первый раз за девять лет спросила, не сходить ли мне к врачу.
К свекрови мы ездим раз в месяц, в воскресенье, к двум. В апреле у неё за столом были все: Даша с мужем и тремя детьми, соседка снизу и мы.
Даша – младшая сестра Игоря, ей тридцать, у неё Витя, Соня и годовалый. Она пришла с большим пакетом и поставила его возле моего стула.
– Ань, это тебе, – сказала она. – Мы больше не планируем, а вещи хорошие, почти неношеные. Пусть у тебя лежат.
– Даш, спасибо, не надо.
– Да ты возьми, они места не занимают.
Тамара Ивановна разливала суп и говорила, не поворачиваясь от плиты.
– У неё места полно. У них комната пустая стоит, я видела. Тренажёр там и коробки.
Игорь всё это время смотрел в тарелку. Вилку он держал, но ел через раз.
– Мам, – сказал он.
– Что «мам»? Я разве неправду говорю? Даше тридцать, у неё трое, а вы девять лет для себя живёте. Игорь у меня один сын. Ему фамилию кому передавать?
Соседка снизу закивала и сказала, что сейчас все так, сначала пожить хотят.
– Аня-то у нас себя бережёт, – сказала Тамара Ивановна. – Худенькая какая. Ты в декрет вообще пойдёшь или ногти твои тебя не отпустят?
– Не отпустят, – сказала я. – У меня очередь на две недели вперёд.
– Вот и я про то же.
Я ела и считала, сколько мне ещё тут сидеть. Час. Ну, полтора.
Потом Соня, которой пять, слезла со стула, подошла к бабушке и спросила на весь стол, почему у тёти Ани нет детей.
И за столом стало тихо. Даша сказала: «Соня!» – и привстала со стула.
– Потому что Бог не даёт, Сонечка, – сказала Тамара Ивановна и погладила её по голове. – Ты за дядю Игоря молись.
И я тогда не поняла, при чём тут дядя Игорь. Я решила, что свекровь просто путается в словах.
А пакет так и стоял у моего стула. И вот когда я на него посмотрела, я и встала.
Взяла его за ручки, вынесла в коридор и поставила у вешалки. Вернулась и сказала при всех, спокойно, потому что кричать за чужим столом не умею:
– Даш, спасибо. Но вещи забери домой. Мы детей не планируем. Ни в этом году, ни в следующем.
Тамара Ивановна поставила половник в кастрюлю.
– Это ты сейчас при детях сказала?
– Это я сказала вам всем сразу, чтобы больше не спрашивали.
Даша тут же встала и увела Соню в комнату. Игорь доел суп до конца, и я даже не поняла, как ему удалось.
В машине он молчал до самого светофора на выезде.
– Ты зачем при матери? – спросил он.
– А она при всех зачем?
– Она старая женщина.
– Ей шестьдесят один, Игорь. Она не старая. Она любопытная.
Он свернул во двор, заглушил мотор и сидел, не вынимая ключ.
– В июне я тебя запишу к врачу, – сказал он. – Хватит. Три года это не шутки.
В понедельник в салоне я рассказала про обед Ларисе. Лариса работает за соседним столом восьмой год, и она единственная, кто знает про меня всё. Три года назад у меня в подсобке упала сумка, из неё вывалилась косметичка, а из косметички – блистер, ей прямо под ноги.
– Ань, ты доиграешься, – сказала она, отставив лампу. – Он же не дурак.
– Он не дурак. Он просто мне верит.
– Вот это и хуже всего. – Лариса взяла лампу и тут же поставила её обратно. – Ань, а если узнает?
– Не узнает.
– Все узнают, рано или поздно. Ты же взрослая женщина.
Я сказала ей, что скажу сама. Когда-нибудь. Летом, осенью, потом.
И даже сама себе в это поверила.
В субботу в конце июня Игорь пришёл с объекта раньше обычного. Он кладёт плитку по частным заказам, и летом у него всегда две квартиры сразу. Вымыл руки до локтя, вытер их полотенцем и сел напротив меня за кухонный стол.
– В среду в четыре тебя ждут, – сказал он. – Я записал. Платно, в центр на Гагарина.
– Меня надо было спросить.
– Я спрашивал. Три года подряд спрашиваю.
– Я не пойду.
– Пойдёшь, – сказал он и положил ладонь на стол.
Я встала, налила себе чай и села обратно. Руки у меня были спокойные, я на них специально посмотрела.
– Игорь, а на что ты записал? – спросила я. – Мы же на новую машину копим. Ты сам в мае говорил: к осени хватит, эта вторую зиму не выходит.
Он помолчал.
– Денег на машину нет, – сказал он.
– Как нет?
– Так. Нет. – Он встал и ушёл в маленькую комнату.
И я пошла за ним. Он стоял у окна, спиной, между тренажёром и коробкой.
– Ань, я так больше не могу, – сказал он, не оборачиваясь. – Или в среду мы идём и дальше делаем всё, что скажут, или скажи мне прямо сейчас, зачем мы вдвоём эту квартиру топим.
Он ведь это уже говорил. Весной двадцать второго он собрал сумку и неделю прожил у матери, а я позвонила ему на пятый день и сказала, что таблетки выбросила. Он вернулся в тот же вечер и снял коробку с антресолей во второй раз.
Но таблетки я тогда не выбросила.
Первые шесть лет я хотя бы не врала: говорила прямо, что не хочу, и он злился в открытую. А с двадцать второго года он был уверен, что мы просто ждём.
– Хорошо, – сказала я. – В среду в четыре. Только поеду одна: ты на объекте, нечего тебе под дверью сидеть.
Он повернулся, и лицо у него было такое, будто ему год скинули.
А в воскресенье утром позвонила Тамара Ивановна и попросила приехать одну, без Игоря: у неё спина, а шторы надо снять и постирать до жары.
Приехала я к обеду. Шторы в зале сняла обе и понесла на кухню, к тазу. А свекровь сидела у стола и мяла в руках полотенце.
– Ты его не грызи, – сказала она вдруг.
– Кого?
– Игоря. Он мне зимой всё рассказал.
И я так и стояла со шторами в руках.
– Что рассказал?
– Что это у него. – Она сказала это так же спокойно, как говорила про суп. – Что он с осени по врачам ходит, а они ничего не находят и говорят: ждите. Он мне так и заявил: мам, ты Аню не трогай, дело во мне. И деньги ваши туда унёс, на обследования эти. Сидел вот тут, в январе, и плакал. Мужик, а плакал.
– Он вам это сам сказал?
– Сам. И Даше велел не болтать. Она мне потом и говорит: мам, мы за Игоря все переживаем.
Шторы я всё-таки до таза донесла. И даже воду налила.
А дома я вытряхнула нижний ящик шкафа, где Игорь держит бумаги: техпаспорт на квартиру, гарантии, старые чеки. Между гарантиями лежала синяя папка на резинке, которой я раньше не видела. Внутри – квитанции платного центра на Гагарина и направления на анализы, все на его фамилию, с октября по май. Восемь квитанций.
Значит, он с осени ходил туда один. Платил за это из тех денег, что мы откладывали на машину. И ни разу мне ни слова не сказал – ни про врача, ни про деньги.
А я каждый вечер закрывалась в ванной.
Я сидела в маленькой комнате, на своём тренажёре, с этой папкой на коленях, и мне было по-настоящему страшно. Не за себя. За то, что он год носил это один.
Потом я взяла телефон и набрала свекровь.
– Тамара Ивановна, это я. Ещё раз я услышу от Даши или от кого угодно, что мой муж чем-то болен, – ноги моей у вас в доме не будет. И его тоже не будет.
– Ань, ты чего? Я ведь за него переживаю.
– Он здоров, – сказала я.
– Откуда ты знаешь?
Я знала. Но сказала другое:
– От врача.
Это была не первая моя ложь и даже не сотая. Но эта легла тяжелее всех.
До среды оставалось три дня.
В среду в четыре я сидела в салоне и делала покрытие женщине, которая рассказывала мне про дачу и про рассаду, не пошедшую в этом году. Лампа гудела, за окном шёл дождь. Я очень хорошо помню тот дождь.
В центр на Гагарина я не пошла. Даже не позвонила, чтобы отменить запись. Просто не пришла, и всё.
Игорь позвонил в шесть, но я не взяла. Он приехал домой в восьмом часу и спросил прямо в коридоре, не сняв ботинки:
– Ну?
– Сказали, всё в порядке, – сказала я. – Сказали, ждать.
И он сел на табуретку в коридоре, в ботинках, и молчал секунд десять. Потом обнял меня за пояс и уткнулся лбом куда-то мне в живот.
Он спросил, что там смотрели. Я сказала: смотрели, и всё хорошо. Про бумаги он не спросил. Я и ответ приготовила, а он не спросил.
А через неделю он принёс из аптеки витамины, которые пьют те, кто планирует. Я их пила. Витамины хотя бы были настоящие.
– Значит, поедем в область, – сказал он вечером, уже на кухне. – В ноябре. Я узнал, туда по записи берут, надо только двоим приехать.
Я кивнула. Ноябрь был уже далеко.
Двенадцатого июля, в субботу, я отравилась. Салат из кулинарии я съела накануне на ночь, а с утра меня выворачивало так, что я до вечера не встала с кровати. Таблетку я выпила в восемь, как всегда, а через час её во мне уже не было.
В инструкции про такие дни написано прямым текстом: толку от неё нет, надо предохраняться другим способом. Я её читала ещё три года назад.
И в тот день я не сделала ничего.
А Игорь принёс мне минералку, сел на край кровати и сидел, пока я не уснула. Гладил меня по голове и спрашивал, не надо ли врача.
Девятого августа я купила тест по дороге с работы. До утра он лежал в сумке нераспечатанный, рядом с косметичкой.
Две полоски.
Утром я вышла на кухню и положила его на стол перед Игорем.
– Это что? – спросил он и взял в руки.
– Это то самое.
Он смотрел на полоски и не мигал. Потом встал, вышел в коридор и сел прямо на пол у вешалки, и я не сразу поняла, что он плачет.
Матери он позвонил через десять минут. Я слышала из кухни, как он говорит: «Мам. Мам, ты сядь».
Коробку он в тот вечер с антресолей снял, но собирать не стал.
– Рано, – сказал он. – Примета плохая.
Через неделю приехала Тамара Ивановна с сумкой пирожков и с готовым планом. Рожать мне надо в области, там знакомая заведующая. Имя, если девочка, – Тамара, в честь неё самой. На первые два месяца она к нам переедет, потому что я одна не справлюсь.
– Тамара Ивановна, у нас две комнаты.
– В маленькой поставим раскладушку. Мне много не надо.
– В маленькой будет стоять кроватка.
– Вот и хорошо, – сказала она и стала выкладывать пирожки на блюдо. – Я рядом с ней и буду.
Я молчала. Я в этой семье была виновата больше всех и знала это лучше всех.
Сорвалась я один раз, в конце сентября, когда она позвонила и сказала, что уже договорилась насчёт области.
– Я к вам рожать не поеду, – сказала я. – Я рожу здесь.
– Аня, ты сейчас не о себе должна думать.
– Я и не о себе. Я о ребёнке.
Трубку она положила первой. А через два дня позвонила Игорю и позвала всю родню к себе на двенадцатое октября.
Двенадцатого октября у свекрови собралось человек десять. Даша с мужем и детьми, тётка Игоря из Заречного, соседка снизу, ещё кто-то из родни, кого я вижу два раза в год.
Стол накрыли в зале. Я сидела с краю, у окна, рядом с Витей, которому семь. Живота ещё видно не было, а шёл уже четвёртый месяц.
Тамара Ивановна встала с рюмкой в руке.
– Ну, дорогие мои. Мы этого который год ждали. Игорёк наш намучился, вы все знаете, беда была в нём, он год по врачам ходил, я думала, он у меня сляжет. А Бог всё равно дал. Значит, терпел не зря.
И все закивали. Даша сказала:
– Мы за тебя, Игорь, кулаки держали, честное слово.
Игорь сидел красный и смотрел в свою тарелку. Рюмку он уже поднял, но поставил, не выпив.
А потом Витя дёрнул мать за рукав и спросил во весь голос, как спрашивают семилетние:
– Мам, а дядя Игорь болел?
– Болел, Витюш, – ответила за неё Тамара Ивановна. – Тяжело болел. Ты за него молился, вот и помогло.
Упаковка лежала у меня в косметичке с июля. Я её не выбросила, сама не знаю зачем.
Я её достала и встала.
– Я три года пила таблетки, чтобы не забеременеть, – сказала я и положила початую упаковку на стол, между салатницей и хлебом. – Игорь не болел. Он здоров. С двадцать второго года я говорила ему, что бросила, а сама покупала их в аптеке возле работы.
Кто-то тут же положил вилку. Тётка из Заречного сказала: «Господи».
– В июне он записал меня к врачу, – сказала я дальше, потому что остановиться уже было нельзя. – Я не пошла. Я в тот день работала, а вечером сказала ему, что была и что всё хорошо.
Даша встала и молча вывела детей на кухню.
– Ты соображаешь, что несёшь? – сказала Тамара Ивановна. – За столом. При людях.
– Соображаю. Вы про его беду рассказывали всей родне. Он вам это доверил в январе, а вы – Даше. А сегодня семилетний ребёнок за столом спрашивает, чем болел его дядя. Год человек ходил с этим один.
– Ты его на посмешище выставила!
– Это сделала я, а не он. Пусть все точно знают, кто.
– Уйди с моих глаз, – сказала она и села мимо стула, на угол дивана. – Слышишь? Сейчас же уйди.
Тётка из Заречного стала собирать со стола тарелки, хотя никто ещё не доел.
Игорь встал. И не сказал мне ни слова. Вышел в коридор, снял с вешалки куртку, загремел ключами – и я пошла за ним, потому что оставаться там мне было незачем.
В машине он молчал два квартала.
– Останови, – сказала я.
Он остановил у гаражей, не заглушая мотор.
– Если ты уходишь – уходи сейчас, – сказала я. – Не в апреле. Не когда она родится. Сейчас, пока я тебя за это не держу.
– Она? – спросил Игорь.
– Или он. Я ещё не знаю.
Игорь посмотрел через лобовое стекло на гаражи. Руки у него лежали на руле, обе, как на экзамене.
– Три года, – сказал он. Не спросил. Сказал.
Потом включил передачу.
– Домой поедем.
А ночью он лёг в маленькой комнате, на полу, на туристическом коврике. Я сидела на кухне, пила воду и слушала, как в трубе шумит вода у соседей сверху. Первый раз за три года мне не надо было помнить, что я сказала вчера и кому. Пусто было и легко, как в квартире после ремонта.
Дочь родилась шестого апреля.
Мне её положили на грудь, и всё, чего я боялась столько лет, кончилось за одну ночь. Ни фигуры, ни записи на две недели вперёд, ни своих вечеров – ничего этого мне не было жалко. Оказалось, я всё это время берегла то, чего у меня, в общем, и не было.
Тамара Ивановна была у нас два раза. Со мной она не разговаривает: спрашивает через Игоря, во что внучка одета и чем я её кормлю. По родне до сих пор ходит версия, что я девять лет держала мужа за дурака и смеялась над ним. Даша на дни рождения детей больше не зовёт, а на моё сообщение с фотографией ответила одним словом: «Красивая».
Лариса говорит, что я всё сделала правильно, кроме места и времени.
А Игорь про те годы не вспоминает. Ни разу с октября. Только переспрашивает теперь всё подряд: во сколько приду, где была, к кому записана, точно ли я ела. И синюю папку из ящика он так и не выбросил, она лежит там же, под гарантиями.
Простил он меня или просто выбрал её – вот этого я не знаю до сих пор.
Такое надо было говорить при его матери и сестре – или это остаётся между мужем и женой?
Тренажёр стоит на балконе, под чехлом. Расписание у меня теперь одно: каждые три часа. А кроватку он собрал за один вечер, четвёртый раз, и в первый раз не стал разбирать.
Хроническое безденежье рушит молодую семью