– Крыльцо перекладывать придётся, – сказал мой муж Андрей и качнул ногой нижнюю ступеньку.
Ступенька отозвалась сухим треском. А хозяйка, Тамара Николаевна, стояла в трёх шагах с ключами в кулаке.
– Доски я сам переберу, за два выходных, – добавил он и постучал костяшкой по бревну, послушал. – Сруб-то хороший.
Наш сын Денис открывал сарай. Ему двадцать, учится на автомеханика, вечерами работает в шиномонтаже у моста, а куртку оттуда не снимает даже в гостях.
– Мам, тут яма смотровая, – крикнул он оттуда. – Готовая.
Сосновка – это моя деревня. Я в ней выросла, бабушкин дом стоял через две улицы. От города двадцать минут автобусом, и все эти годы я знала: вернусь. Дом просили за два миллиона шестьсот.
– Так что, берём? – спросила я.
Андрей не ответил. Пошёл вокруг дома, пощупал наличник.
– Оля, я никого не держу, – сказала Тамара Николаевна. – Двое уже смотрели. Кто задаток даст, тому и продам: мне до майских решить надо, я к дочери уезжаю.
– Дадим, – сказала я.
– В мае посмотрим, – сказал Андрей от угла дома.
Я его знаю двадцать три года. Когда он врёт, трёт левое запястье, там у него белые рубцы от сварки, мелкие, как царапины от кошки. Он тёр запястье и смотрел на крышу.
Копили мы восемь лет. Он сварщик, у него объекты по области, уезжает на десять дней, приезжает на четыре. Я сижу в регистратуре детской поликлиники, а по субботам мою два этажа в конторе на Заводской: с восьми до часу, коридор, кабинеты, лестница, туалеты.
На кухне у меня висит календарь. Отработала субботу – ставлю крестик. Старые календари лежат в кладовке стопкой, я их не выбрасывала, дура сентиментальная.
– Андрей, – сказала я в машине. – Какой май? Она к дочери уедет, дом уйдёт.
– Ставки сейчас скачут, – сказал он и вырулил на трассу. – Полежат деньги, ничего им не сделается.
– Они не в банке лежат, они наши. Мы их с семнадцатого года складывали.
– Счёт-то на мне, – сказал он. – Мне и решать, когда снимать.
Вклад был на его имя: у него в том банке зарплата и процент выше, я и не спорила. Каждый раз, как пополняли, он открывал приложение и показывал сумму, а я говорила: ну вот, ещё чуть-чуть.
– Покажи, – сказала я.
– Что показать?
– Счёт покажи. Как всегда.
– Телефон сел, – сказал он и щёлкнул поворотником.
Денис на заднем сиденье поднял голову.
– Пап, у тебя семьдесят процентов, я видел.
– Не лезь, – сказал Андрей.
Я достала свой телефон и при нём набрала Тамару Николаевну.
– Тамара Николаевна, это Ольга. Первого мая мы привезём задаток. До первого никому не отдавайте, я вас очень прошу.
Она сказала: хорошо, до первого подожду.
– Ты чего творишь, – сказал Андрей тихо.
– Ничего. Дом беру. А в воскресенье садимся вдвоём и смотрим счёт, до копейки.
Он молчал до самого города.
Квартира у нас двухкомнатная, оформлена в долях, по половине на каждого, так с покупки и записали. Денис прописан, а доли у него нет. Я тогда сказала: вырастет, купим ему своё.
А в воскресенье он пошёл в душ и оставил телефон на кухонном столе.
Телефон я взяла в руки не сразу. Постояла, послушала воду.
Пароль у него один и тот же с того года, как родился Денис: день и месяц. При мне он его набирал тысячу раз.
Приложение открылось. Вклад «Накопительный», остаток – ноль.
Я нажала на историю. Двадцать шестого марта, наличными, вся сумма. Одной строкой.
И я сфотографировала этот экран своим телефоном: остаток, историю, число. Четыре снимка.
Вода в ванной всё шумела. И я села на табуретку и стала считать, сколько дней прошло: двадцать шестое марта, а сегодня двадцатое апреля. Двадцать пять дней. Он два раза приезжал с объекта, ел со мной за этим столом и говорил про доски для крыльца.
Он вышел в одних штанах, с полотенцем на плече. Увидел телефон у меня в руках и остановился в дверях.
– Двадцать шестого марта, – сказала я. – Куда?
– Оль.
– Куда, Андрей.
Он сел напротив, взял со стола зажигалку, повертел.
– В дело вложил, – сказал он. – Витьку. Он на запчасти берёт партию, через месяц отдаёт с наваром. Я тебе сюрпризом хотел.
– Ты отдал все наши деньги на словах?
– Витёк не чужой человек.
– Расписку неси, – сказала я.
Он потёр запястье.
– Мужики так не делают.
– Не делают, – сказала я. – А половина этих денег моя. Та самая половина, которую я по субботам мыла. Неси расписку.
– Ты чего завелась, – сказал он и встал. – Придут деньги, дом купим. Не эту развалину, получше найдём.
– Тамаре Николаевне я сказала: первого.
– Скажешь: передумали, – ответил он от двери.
Я поставила чайник, хотя пить не хотела.
– Значит, так, – сказала я. – Завтра я беру отпуск за свой счёт. Иду в банк и к юристу, спрошу, что это вообще было. И до субботы жду расписку от Витька. Не будет расписки – буду считать, что деньги ты потерял.
Он натянул футболку и взял ключи от машины.
– У меня объект в Кувшинове, – сказал он. – Приеду в субботу вечером.
Дверь он не хлопнул. Прикрыл аккуратно, как чужой человек уходит из чужой квартиры. Это меня и напугало.
В банке мне ничего не сказали. Девочка в окошке развела руками: счёт не ваш, приходите с владельцем.
Дома я вытряхнула на стол папку из серванта: свидетельство на квартиру, полисы, гарантия на холодильник. Договора вклада в ней не было, и перебрала я её три раза, до последней бумажки.
Зато нашла чек из мебельного на Первомайской. Кухонный гарнитур, сто девяносто тысяч, оплачено наличными в начале апреля.
И я, дура, обрадовалась: он к дому готовится, кухню присмотрел, потому и молчит.
Вечером позвонила моя сестра Ира. Она старше меня на три года и про жизнь давно всё решила.
– Оль, не заводись, – сказала она. – Мужики деньги крутят, это нормально. Витька я сто лет знаю, не жулик. Вернёт с наваром, ты ещё спасибо скажешь.
– Ир, он мне телефон не даёт посмотреть.
– А ты не смотри. Что ты в него вцепилась, как ревизор.
– Это все мои субботы, Ир.
– Твои субботы никуда не денутся, – сказала она. – А мужик может.
А в субботу утром я взяла телефон и сама набрала Витька.
– Оль, привет, – сказал он весело. – А Андрюха на объекте, у него связи там нет.
– Витя, я тебе звоню, не ему. Ты у него денег брал?
Он замолчал. В трубке было слышно, как в гараже у него работает радио.
– Каких денег?
– Наших. Он сказал, отдал тебе на партию запчастей. В марте.
Радио всё играло. А я стояла у окна и смотрела, как соседка внизу развешивает бельё.
– Оль, я у него в феврале на резину полтинник просил, – сказал Витёк. – Он не дал. Сказал, у самого нет.
– Витя.
– Оль, я тебе не судья. Ты у него спроси.
– Ты знаешь что-то, – сказала я. – Говори.
Он вздохнул так, что в трубке щёлкнуло.
– Я думал, ты знаешь, – сказал он. – Уже с зимы вся бригада знает. Алина, диспетчер наша, наряды выписывает. Молодая совсем, двадцать четыре. Оль, ну ты меня не выдавай, а?
Я положила трубку на подоконник, потом обратно к уху.
– Ты мне лучше скажи, где она живёт.
– На Кирова. Дом за аптекой, синий. Я ему туда стиралку подключал в апреле.
В час дня позвонила Тамара Николаевна: дом она продала. Приехали люди из города и дали задаток сразу.
– Вы не обижайтесь, Оля, – сказала она. – Вы хорошая, но мне решать надо было.
– Я не обижаюсь, – сказала я.
Андрей приехал в девятом часу. Поставил сумку в коридоре, разулся, прошёл на кухню и налил себе воды из-под крана.
– Стиралку на Кирова ты подключал? – спросила я.
Стакан он не поставил, так и держал.
– Оль.
– Квартиру ты ей купил. За аптекой, синий дом.
Он сел и долго молчал, тёр запястье.
– Купил, – сказал он. – Однокомнатную. Оформил на неё.
– На неё.
– Она беременная, Оль. Пятый месяц. Ей рожать в октябре, а жить негде, она угол снимает у бабки, с одним окном. Что я, на улицу её должен?
Вот тут у меня в первый раз за весь день стали холодными руки, и я сунула их под фартук.
– Сколько это длится?
– Второй год, – сказал он.
– Второй, – повторила я. – А деньги ты когда класть перестал?
Он посмотрел в сторону.
– Оль, я клал.
– Кухня за сто девяносто тысяч – она куда поехала? На Кирова?
Он не ответил, и по лицу было видно: угадала.
– Ты каждый месяц говорил: положил. Ты сколько за последние полтора года положил?
– Нисколько, – сказал он. – У меня расходы пошли. Она болела. Потом квартиру эту искали.
Я сняла с гвоздя календарь, положила перед ним на клеёнку. Апрель, крестики до сегодняшнего дня.
– Считай, – сказала я. – Тут восемь лет. Четыреста восемь суббот я мыла чужие туалеты, чтобы к этим бумажкам добавлялось. Отпуска у меня не было ни разу, я тебе всё лето объясняла, что мне на море не хочется. Мне хотелось. Просто я считала, что нам на дом.
– Я тебе всё верну, – сказал он быстро. – Продадим её квартиру потом, поделим.
– Её квартиру, – сказала я. – Ты сам себя слышишь?
Он молчал.
Я взяла листок из-под магнита и записала: двадцать шестое марта, вся сумма, наличными, улица Кирова, синий дом за аптекой. Записала при нём, крупно, и убрала листок в сумку.
– Собери сумку, – сказала я. – Поживёшь у матери.
– Оль, ты не руби. Мы это переживём, люди и не такое переживают.
– Ключ на полку положи, – сказала я. – Тот, который на кольце с рыбкой.
Собрался он за пятнадцать минут. Ключ положил.
Ночью я думала не про Алину, а про то, что двадцать шестого марта была среда и в тот вечер он привёз мне мандарины. Целый пакет, я ещё сказала: чего так много.
В среду позвонила его мать, Людмила Ивановна, и позвала на майские. Сказала: приезжай с Дениской, поговорим по-человечески, он одумался.
К свекрови я поехала не мириться. Во вторник я сидела у юриста, Светланы Борисовны, и выложила ей всё: и снимки экрана, и адрес на Кирова.
– Деньги общие, снял он их в браке, половина ваша, – сказала она. – Срок для суда три года, так что успеваете. Только доказательства у вас какие? Снимки с чужого телефона.
– А сколько это тянуться будет?
– Год, – сказала она. – Может, полтора. И квартиру его женщины отдельным заходом.
– А если он сам отдаст?
– Если сам – неделя. Дарение доли у нотариуса, и всё.
Вот за этим «сам» я к ним и поехала.
За столом сидели свекровь, её сестра тётя Рая и Андрей. Денис приехал со мной, куртку не снял, сел с краю. Людмила Ивановна весь разговор не выпускала половник, будто в любую минуту собиралась положить кому-то добавки.
– Ешьте, стынет, – сказала она. – Оль, ты худая стала.
Поела я, и только потом сказала:
– Андрей, я не про еду приехала говорить. Ты снял общие деньги и купил на них жильё чужому человеку. Я хочу, чтобы ты вернул. Или деньгами, или свою половину квартиры перепишешь на Дениса.
Тётя Рая перестала жевать.
– Так, – сказала свекровь. – А теперь я скажу. Ребёнок тут ни при чём, ему крыша нужна. Мужик гульнул – а семья как стояла, так и стоит, если баба умная.
– Восемь лет копили, – сказала я.
– Копили, копили, – сказала она и наконец положила половник. – А ты где была эти восемь лет? На работе да на работе. Мужик один в области, кто ему рубашку погладит. Сама виновата, вот и получила.
– Мам, – сказал Андрей.
– А что мам? – сказала она. – Правду говорю.
Но он повернулся ко мне, и я увидела: он сюда не мириться приехал.
– Половину я тебе не отдам, – сказал он. – Квартира на два лица, моя доля – моя. Захочу – Алину с ребёнком туда пропишу, имею полное право. А захочу – продам свою половину, покупателя на такое всегда найдут.
Тётя Рая ахнула.
– Пропишешь? – сказала я. – В комнату, где Дениска вырос?
– А ты не доводи, – сказал он.
И тут Людмила Ивановна налила Денису компота и сказала ласково:
– Ты, Дениска, отца-то не суди. У тебя братик будет. Будешь с коляской гулять.
И Денис поставил стакан, посмотрел на отца.
– Пап, а мы куда денемся? – спросил он.
– Не лезь, – сказал Андрей. – Взрослый уже.
Я встала и достала из сумки сложенный лист – те самые четыре снимка, распечатанные в фотоателье на углу. И положила его перед свекровью.
– Людмила Ивановна, вы грамотная. Читайте вслух, – сказала я. – Двадцать шестое марта, два миллиона шестьсот, наличными. Улица Кирова, синий дом за аптекой, однокомнатная, оформлена на Алину. Вот куда ушли все мои субботы за восемь лет. Дениска, одевайся, поехали.
Свекровь смотрела на лист и не брала его в руки. А тётя Рая взяла.
И в машине Денис молчал всю дорогу, а на светофоре сказал:
– Мам, а он правда может кого хочет к нам прописать?
– Может, – сказала я.
– Тогда делай что-нибудь, – сказал он и отвернулся к окну.
Номер Алины я нашла через неделю. Он был у Витька, и Витёк продиктовал его сам, без уговоров: сказал, раз уж проговорился, то пусть до конца.
Позвонила я ей во вторник, тринадцатого. Трубку она взяла сразу, будто ждала звонка.
– Алина, это Ольга. Жена Андрея.
Она задышала в трубку.
– Он сказал, вы давно разводитесь, – сказала она. – Что у вас всё кончено, вы просто вместе живёте из-за квартиры.
– Мы не разводимся. Мы копили на дом с семнадцатого года, и на эти деньги куплена ваша квартира. Я иду в суд. Половина суммы моя, я её отсужу, а на квартиру суд наложит арест, и вы её ни продать, ни разменять не сможете. Года на полтора это, наверное. Рожать вы будете в квартире, на которой висит суд.
И она заплакала.
– Он мне про деньги ничего не говорил. Он сказал, у него отложено.
– Отложено было у нас с ним, – сказала я.
– Что мне сделать? – спросила она.
– Не мне. Ему. Пусть свою половину нашей квартиры перепишет на нашего сына, и я в суд не пойду. И к вам не приду, и на работу вашу не приду. Ни к кому не приду.
– А если он не согласится?
– Тогда в понедельник я отношу заявление, – сказала я. – И вам приходит бумага из суда.
Она сказала: я поняла. И ещё, тихо, будто себе: а он мне кухню обещал белую.
Разговор этот я потом прокручивала три ночи подряд. Ей двадцать четыре, про наш вклад она слыхом не слыхивала, и в октябре ей рожать. А надавила я на неё потому, что на него давить было нечем: ни счёта, ни машины на своё имя – одна половина квартиры, та самая, которой он и грозил.
В четверг мы стояли у нотариуса на Ленина, все трое. Андрей приехал сам, я его не звала.
– Дарение доли – только через нас, – сказала нотариус, не поднимая головы. – И согласие супруги нужно. Вы супруга? Вот здесь распишетесь.
Я расписалась. Денис сидел в куртке шиномонтажа и держал паспорт двумя руками, как в поликлинике.
– Мам, а мне это надо? – спросил он вполголоса. – Я как будто у отца отбираю.
– Ты не отбираешь, – сказала я. – Ты в своей комнате остаёшься. Если я это не сделаю, к тебе через месяц чужие люди пропишутся.
Он посмотрел на отца. Отец смотрел в стол.
Подписывал Андрей долго. Потом положил ручку и сказал мне тихо, чтобы Денис не слышал:
– Ты и её достала. Она мне вчера полночи кричала.
– Я своё забрала, – сказала я.
– Ты мужа без крыши оставила, – сказал он и взял со стола свой паспорт.
– Я сына с крышей оставила.
Вышел он первым, закурил на ступеньках.
Мы с Денисом дошли до остановки. Он поехал на работу, а я осталась. Автобус ушёл, я его пропустила и села на лавку. Впервые за месяц мне не надо было ничего доказывать, никому звонить и ничего проверять. Я сидела и смотрела на голубей у урны, и плечи у меня опустились сами, будто с них сняли рюкзак с картошкой.
В пятницу я отнесла заявление в мировой суд и вызвала мастера. Замок он поменял за двадцать минут и оставил три ключа: мне, Денису и один запасной.
Звонил он каждый вечер. Приходил дважды: один раз кричал через дверь, что я сломала три жизни, второй раз оставил на коврике конфеты. Конфеты я отдала соседке.
А на суде в июне он попросил срок на примирение, и ему дали два месяца. Развели нас в конце августа.
Прописан у нас он оставался до осени. В сентябре заявление в суд отнёс Денис – собственник теперь он, а не отец, – и Андрея сняли с регистрации. К матери он прописываться не стал.
В октябре Витёк написал мне в сообщениях: родился мальчик. Я ответила: спасибо, что сообщил.
А потом было тихо до февраля.
Он пришёл в субботу, в феврале, часов в одиннадцать. Я как раз вернулась с Заводской и грела чайник.
В глазок я на него посмотрела. Он стоял без шапки, похудевший, в той же куртке, в которой ходил на объекты.
– Оль, открой. На две минуты.
Но я не открыла. Стояла и слушала через дверь.
– Не мой ребёнок, – сказал он. – Я тест сделал в декабре. Ноль. Она с Ростиком своим сошлась обратно, он с вахты вернулся, они в той квартире и живут. Квартира на ней, я там никто. Я комнату снимаю в Заречье, у Семёныча.
Я молчала.
– Оль, я всё понял. Дениске я не нужен, он трубку не берёт. Пусти, я тебе всё отработаю. Дом купим, любой, я на север уеду, за два года подниму.
– Ключа у тебя нет, – сказала я через дверь. – И у меня для тебя нет.
Он постоял ещё минут пять, и ушёл.
Денис с отцом не разговаривает с мая. А мне в январе сказал: мам, я эту долю не просил, вы меня в свою войну вписали. И ушёл к себе в комнату. Сестра моя Ира считает, что я перегнула: отца ребёнка на улицу выставила, а по родне его давно ходит, что я мужика обобрала и сына настроила. Людмила Ивановна на Новый год не позвонила.
Может, и надо было иначе.
Подпись я у него взяла под угрозой – через его беременную девчонку, которая ни о каких деньгах не знала. Перегнула я или права была?
А календарь на этот год висит на том же гвозде, и крестики в нём стоят. Только считаю я теперь не на дом. Мимо Сосновки автобус ходит каждый час, я на нём больше не езжу.
Слишком долго терпела, пока отчим не задумал выгнать её из собственного дома