— Квартира должна остаться в семье, — сказала Оксана и двумя пальцами подняла отрез со стола, как чужое полотенце. — Пап, убери это, нам бумаги разложить надо.
Они вошли своим ключом, без звонка: Оксана, её брат Роман и тётя Алла, сестра покойной Лидии, с коробкой зефира. Час назад этот лён лежал посреди стола, и Света так смеялась, что пришлось сесть. Гена принёс три метра того самого тёмно-зелёного, который она в магазине погладила ладонью и положила обратно из-за цены: две тысячи за метр.
— На платье к росписи хватит, и на рукава останется, — сказал он тогда, красный до ушей. — Шесть тысяч, я у кассы три раза пересчитывал.
— Мне нельзя так быстро, — ответила ему Света, вытирая глаза. — Я после Валерия привыкла, что хорошее выдают по карточкам.
— А я тебе без карточек.
Теперь лён лежал на табурете, а на его месте была серая папка с завязками.
— Светлана Ильинична, мы вас очень уважаем, — Оксана говорила тихо и ровно, как на собрании жильцов. — Это не против вас.
— Всё по-честному, — подтвердила Алла, не снимая пальто. — Мы вам копию принесли, чтобы вы не думали, что за спиной.
Света развязала тесёмки. Внутри лежали два документа: проект договора дарения и соглашение о безвозмездном пользовании.
— Папе принадлежат две трети квартиры: половина по браку с мамой и шестая часть после неё, — объяснила Оксана. — У нас с Ромой по шестой. Свои две трети папа дарит нам, поровну. Жить здесь он будет пожизненно, это прописано. Вы тоже живёте, пока вы вместе, только по соглашению. Пятнадцать пунктов. Просто подпишите, и всё.
— Лидочка эту квартиру двадцать два года обустраивала, — добавила Алла. — Каждую плитку на кухне сама выбирала.
— Плитка хорошая, — сказала Света. — Я её пальцем не тронула.
Роман кашлянул и заговорил как на планёрке, глядя в стол:
— Если отца не станет, а вы к тому времени будете женаты, наследников трое, поровну. Вам достанется две девятых квартиры. По оценке она стоит семь восемьсот, это больше миллиона семисот. Мы не говорим, что вы возьмёте, просто мама так бы не хотела.
— Миллион семьсот тридцать три тысячи, — сказала Света. — Если округлять.
Она перевернула соглашение. В нижнем углу первой страницы мелким шрифтом было напечатано: «Проект подготовлен 29 мая по обращению Геннадия Петровича».
— Двадцать девятое мая. Что это за день?
— Папа с Оксаной тогда к нотариусу ездили, — Алла махнула рукой. — Мы ещё в мае всё решили, ждали подходящего момента.
— А Гена сделал мне предложение четырнадцатого июля.
— Он нам сразу сказал, что у него серьёзно, — Оксана поправила воротник. — Мы же не чужие.
— Вам в мае, а мне в июле, — сказала Света и положила лист на стол.
Гена всё это время стоял у холодильника, держа блюдце для зефира. Тут он шагнул к ней, поставил блюдце и взял её за плечи обеими ладонями, будто представлял публике.
— Вот! — сказал он громко, на всю кухню. — Я же говорил: она не такая! Она всё подпишет, ей ничего не надо, у неё своя двушка и голова на плечах. Правда, Свет? Оксан, ты слышишь? Люди нормальные, а вы с папками, как в налоговую!
— Гена, я хотела спросить про двадцать девятое…
— Про зефир? — перебил он и засмеялся. — Рома, открывай, Света любит с ванилью! Видите, как всё хорошо, а вы боялись!
Света дождалась, пока он наберёт воздуха, и сказала Оксане:
— Мне от вас ничего не нужно: ни доли, ни миллиона семисот. Я не обижаюсь. Вы всё правильно делаете. На вашем месте я бы тоже принесла.
— Вот и умница, — одобрила Алла.
— Мы это ценим, — сказала Оксана и завязала тесёмки на своём экземпляре.
Роман попросил не торопиться и прочитать спокойно. Гена пошёл провожать гостей до машины, с объятиями и с шумом. Света осталась на кухне и вытирала стол, который не был грязным. Входную дверь Гена прикрыл не до конца, и с площадки, пока ждали лифт, донёсся голос Аллы:
— А ты боялась. Бескорыстная — тем лучше, подпишет.
— Тётя Алла, тише, — сказал Роман.
Лифт увёз их вниз.
Гена вернулся через двадцать минут и ночью спал спокойно, как человек, у которого всё улажено. Света включила утюг и разгладила лён на кухонном столе. Ткань была ровная, но она водила по одному и тому же месту, пока не запахло горячим. Потом сложила отрез вчетверо и оставила на комоде.
В половине первого она набрала Зою. Та ответила со второго гудка, будто ждала.
— У меня в соседнем подъезде нотариус живёт. Что стряслось?
— Пока не знаю, — сказала Света. — Расскажу, когда пойму, кто ещё в этой семье знал про двадцать девятое мая.
— Хороший он, вот что страшно, — Зоя не отрывалась от машинки. — Плохого ты бы уже выставила. А с хорошим на годы застрянешь.
Они сидели в подсобке салона среди рулонов портьерной ткани. Зое было шестьдесят один год, она трижды побывала замужем и называла это «тремя сменами эксплуатации».
— Он ни между кем не выбирает, — сказала Света. — Он просто хочет, чтобы никто на него не обиделся. Валерий тоже ничего не выбирал. Свекровь при мне командовала, а он «на минутку» шёл в гараж колесо проверить. Двенадцать лет проверял, колёса у нас были, как у министра.
— А этот?
— Этот не уходит, а перекрикивает. Результат тот же.
— И сколько на кону?
— После росписи мне причитается миллион семьсот тридцать три, если с ним что-то случится. Это две девятых от семи восьмисот. Я ночью посчитала.
— Ночью нормальные люди плачут, — заметила Зоя. — А ты считаешь. Тебе в налоговую надо, а не шторы шить.
Всю эту неделю Гена был подчёркнуто нежен. Приносил ей чай, спрашивал, не устала ли, и дважды повторил, что дети хорошие, просто мама у них была слишком сильная. Света кивала и по утрам уходила на работу. Свою двушку в Заволжском районе, доставшуюся от матери, она не сдавала и не продавала, и ключи от неё лежали у неё в сумке.
Во вторник в половине седьмого вечера она сидела напротив нотариуса, Зинаиды Матвеевны, женщины в узких очках, которая листала бумаги с лицом человека, видевшего всё. Дочитав, она сказала без выражения:
— Безвозмездное пользование даёт вам разрешение жить в квартире. Прекратить его можно, предупредив за месяц. Обязательной доли у вас нет: вам пятьдесят два, вы трудоспособны. Если бы детям нужна была страховка, хватило бы завещания, дарить для этого ничего не требуется. Ваша двушка при любой подписи остаётся вашей, соглашение её не касается.
— А если я подпишу как есть и заверю подпись у вас?
— Тогда это будет подпись, заверенная нотариусом. Две тысячи сто рублей.
— Заверяйте, пожалуйста.
— Вы понимаете, что подписываете?
— Лучше, чем те, кто составлял, — сказала Света и достала ручку.
Зоя ждала её в коридоре с пакетом сухариков, которые грызла от нервов.
— Зачем заверять? Им же выгоднее.
— Чтобы никто потом не сказал, что я не так поняла или тянула время. Пусть будет по-честному, как они просили.
— В субботу у него юбилей. Ты идёшь?
— Иду. И ты идёшь, он тебя звал.
— С подарком?
— Подарок у меня готов.
— И какой?
— Ему всё по-честному нужно, — ответила Света. — Будет по-честному.
В субботу Света встала в шесть и до трёх возилась на кухне. Два противня курицы с картошкой, мясной рулет с яйцом, запечённая красная рыба, нарезки, три салата. Гостей собралось шестнадцать: коллеги с завода, соседи по площадке, друзья юности.
Алла разложила по тарелкам карточки, написанные от руки. Свою Света нашла на торце стола, у кухонной двери, где стул то и дело задевали подносом. На карточке было написано «Светлана». Зою посадили рядом, её карточка гласила «Зоя Фёдоровна».
— Смотри, у меня с отчеством, — сказала Зоя вполголоса. — Алла чернила экономит. Видно, запоминать тебя не планирует.
Гена сидел во главе стола. Справа от него устроилась Алла, а слева на комоде стояла фотография Лидии в рамке. Свободного места рядом с ним не было.
Оксана постучала ложечкой по стакану с морсом.
— Дорогие гости. Папе сегодня шестьдесят. Он нас вырастил, мы его очень любим. И отдельное спасибо Светлане Ильиничне, — она показала ладонью на торец. — Она нам помогает, весь этот стол на ней.
— О, помощница! — крикнул Витя, коллега Гены. — Хорошую нашёл, Петрович, у меня жена так не мается!
Все засмеялись. Гена улыбнулся и придвинул Вите блюдо с рулетом.
— Помогает, помогает, — громко сказала Зоя. — Ещё и платит. Пятнадцать тысяч в месяц на общий стол переводит, с августа. Такую помощницу с доплатой поискать.
— Зоя, — тихо сказала Света.
— А что Зоя? Я цифры люблю.
Света взяла пустое блюдо и ушла на кухню. Через минуту вошёл Гена, будто за салфетками.
— Гена, ты слышал, как она меня назвала. И промолчал.
— Свет, ну что ты сразу в обиду. Мы ещё не женаты. Что я, врать буду? Двадцать четвёртого октября в загсе всё скажу как есть.
Она вынула из духовки противень и поставила на подставку так осторожно, словно в нём кто-то спал.
— Хорошо, Гена, — сказала она. — Иди к гостям, там без хозяина скучают.
Когда она вернулась в комнату с курицей, Оксана раскладывала на комоде новую серую папку, рядом с фотографией матери.
— После торта папа при всех скажет, что подписывает, пока все добрые, — шепнула она Алле, и Света услышала.
Света поставила блюдо на стол, вытерла руки о фартук и сняла его. Спина у неё с юности такая, что на лыжной базе тренер ставил её в пример. Она выпрямилась, как на старте, и достала из сумки, висевшей на спинке стула, синюю папку.
— Извините, что перебиваю. У меня для Гены подарок. Дети просили, и я сделала.
Она подошла к Оксане и положила папку перед ней.
— Вот ваш экземпляр соглашения. Я подписала его во вторник и заверила у нотариуса. Ни одной запятой не поменяла, все пятнадцать пунктов. Особенно мне понравился пункт про тридцать дней. Тридцать дней мне не нужны: вещи я заберу завтра, а ключ верну Гене лично. Двадцать четвёртого я в загс не приду.
— Светлана Ильинична, можно было обсудить без… — начала Оксана.
— Вы же сами представили меня гостям, — ответила Света. — Вот я и помогла, как умела.
Гена встал так резко, что стул упал. Он шагнул к комоду, схватил серую папку и вытащил проект дарения.
— Никакого дарения! — Бумага разошлась пополам, потом на четыре части. — Слышите? Не будет! Оксана, ты что устроила на моём юбилее?
— Пап, ты же сам просил, — сказал Роман.
— Рома! — одёрнула его Алла.
— Да ладно, Петрович, — Витя встал с полной тарелкой. — Дело житейское, детям тоже думать надо. Чего вы все всполошились?
— Хорошая помощница, — сказала Зоя в пространство. — Только у нас в салоне помощницам хотя бы стул ближе к столу ставят.
Гена схватил телефон.
— Я всё улажу! Завтра с утра у нотариуса! Оксана, звони ему!
— Пап, суббота, вечер.
Он набрал сам, послушал гудки, сбросил и схватил со стола стакан с морсом. Гости повернулись к нему. Света взялась за спинку стула, и Алла тоже подалась вперёд.
— Дорогие мои! — сказал Гена. — Я хочу сказать вот что. Бумаги порвал. Квартиру никому не отдам! Света, слышишь? Никому!
Он обошёл стол и пошёл за ней в прихожую. Света надевала пальто.
— Видела? Я порвал! Я всё уладил!
— Видела, Гена. Ты шумишь вместо меня. На кухне сказал, что я всё подпишу, сегодня порвал бумагу. А слов «это моя невеста» не сказал ни там, ни тут. Защитить меня от своих — это одно. Быть со мной — совсем другое. Я не про бумаги.
— Да что тебе ещё надо? — Он загибал пальцы. — Из пятнадцати пунктов я восемь вычеркну! Срок поменяю с тридцати дней на год! Кухню тебе в двушке отремонтирую, четыреста тысяч у меня на вкладе лежит!
Света застегнула пальто на все пуговицы.
— Мне не нужен год, Гена.
Она вышла на площадку. На лестнице её догнал Роман без куртки.
— Светлана Ильинична, можно я в понедельник к вам в салон зайду? Вам лучше узнать это не от отца.
Роман ждал на скамейке у служебного входа, в расстёгнутой куртке, и вертел в руках телефон.
— Маме три года назад перед концом стало совсем плохо, — начал он. — Она позвала отца и взяла с него слово: квартира детям, чужим ничего. Он поклялся. Он всё в жизни серьёзно делает, особенно клятвы.
— Это я понимаю, — сказала Света. — Дальше.
— В мае он привёл вас к нам на ужин. Вы ушли, а вечером он позвонил Оксане: надо к нотариусу, пока не поздно, а вам он скажет потом. Двадцать девятого они с Оксаной съездили и заказали бумаги. А сказать вам он так и не смог. Предложение сделал четырнадцатого июля, а бумаги лежали готовые, и с каждой неделей говорить становилось труднее.
— А «бескорыстная, тем лучше, подпишет»?
— Это тётя Алла. Она давно боится, что чужая женщина заберёт мамино. Ей так спокойнее. — Роман потёр лоб. — Я вам не оправдания несу. У меня ипотека, остаток три миллиона сто, платить ещё одиннадцать лет, и когда отец заговорил о доле, мне стало спокойнее. Я молчал, и это на мне.
— А Гена?
— Отцу легче, когда виноват кто-то другой. Вы его с этой стороны не знали. — Он достал телефон. — Оксана просила передать. Проверьте приложение банка.
Света открыла приложение. Там лежал перевод на сорок пять тысяч рублей. В назначении платежа было написано: «Возврат за общий стол, август–октябрь, 3 × 15 000».
— Принимаю, — сказала Света. — Скажите Оксане, что получила.
— Она сама хотела прийти, но…
— Не надо. Лучше ей не приходить.
В среду вечером Гена стоял у её подъезда в Заволжском районе с большим пакетом в руке. Он похудел за четыре дня, будто неделю не ел.
— Света. Всё улажено. Запись к нотариусу отменил, Оксане сказал, что пока ничего не обсуждаем. Пунктов из пятнадцати осталось семь. Срок вместо тридцати дней — год.
— Мне не нужен год.
— Тогда вот. — Он вынул из внутреннего кармана конверт. — Путёвка, Карелия, неделя, на ноябрьские. По сорок восемь тысяч с человека, девяносто шесть всего. Отдохнём, а потом всё будет: и роспись, и платье, всё как договорились. Потом всё будет, Света.
Она взяла конверт, повертела и вернула.
— Что это, Гена?
— Ну… Я же порвал бумагу при всех. Накричал на Оксану при гостях. Что ещё?
— Это хорошо, что порвал, — сказала Света. — Только не вовремя.
Она достала из сумки связку и отсоединила один ключ, тот самый, с брелоком-катушкой, которую он выточил сам. Положила его Гене на ладонь и сомкнула ему пальцы.
— Это твоё.
— Свет, ну скажи, что мне сделать? Скажи, я сделаю.
— Я тебе уже сказала. В прихожей, в субботу.
Гена достал из пакета сложенный вчетверо отрез.
— Ты его на комоде оставила. Возьми. Ты же так хотела.
— Возьму. Его ты покупал для меня, — сказала Света. — А путёвку оставь себе.
Она открыла дверь подъезда и закрыла её за собой тихо, без хлопка. Гена остался стоять с конвертом, потом сел на скамейку и долго смотрел на катушку в своей руке.
В марте в салон пришла женщина лет пятидесяти, аккуратная, в светлом плаще, с блокнотом.
— Мне шторы в трёшку, на Московском проспекте. В гостиную, спальню и на кухню. Меня зовут Эльвира. Выхожу замуж за вдовца, Геннадия Петровича, он инженер на заводе. Может, слышали.
— Слышала, — сказала Света и достала бланк заказ-наряда. — Какая гостиная?
— Большая. Там мебель его жены осталась, я пока не трогаю. Дети у него хорошие, они нас очень уважают. Они просто принесли порядок проживания, чтобы всё по-честному. Это не против меня, они сказали. Но я как-то…
Эльвира замолчала и покрутила ручку в пальцах.
— Как вы думаете, подписывать?
Света записала в графе «Гостиная»: «карниз двойной, размеры уточнить замером».
— Я шторы шью, советов не раздаю. Заказ приму: пошив тридцать две тысячи, ткань отдельно. А бумаги покажите нотариусу и посмотрите, какого числа их подготовили. Это в углу первой страницы, мелким шрифтом.
Она вывела на бланке сегодняшнее число и подала ручку заказчице. Эльвира расписалась, но ещё минуту стояла у прилавка.
— А вы откуда знаете про мелкий шрифт?
— Приходите в четверг за образцами, — сказала Света.
Вечером она вернулась в свою двушку, поставила на стол сумку и достала из шкафа лён. Тёмно-зелёная ткань легла на стол ровно, без единой складки, как будто никогда и не лежала на табурете в чужой кухне. Света взяла мел и сантиметровую ленту, прикинула, хватит ли на две кухонные шторы, и сделала первую метку.
Потом поставила чайник и достала свою чашку с полки слева от плиты.
Тесть не ожидал, что я осмелюсь ему возразить