– Тёть Люб, там во дворе женщина стоит, – сказала Оксана и не отошла от окна. – С мальчиком. Уже полчаса.
– Ждёт кого-нибудь.
– Так она на наши окна смотрит.
Я вытерла руки о полотенце и подошла.
У песочницы стояла моя дочь Алёна. Сумка на плече, пакет в руке, а за её ногу держался мальчик в синей куртке на два размера больше. Я не видела её четыре года.
– Валер! – позвала я мужа. – Иди сюда.
Валера вышел из комнаты, глянул вниз и ничего не сказал. Он у меня и так говорит мало, а про дочь мою – ещё меньше.
– Это кто? – спросила Оксана.
– Дочь. И внук мой.
– Я думала, у вас только Гриша.
– Гриша ваш с Костей, – сказала я. – А это моё.
Внука я до того дня видела один раз, и то на чужом экране, у сестры в телефоне.
– Идите, тёть Люб, – сказала Оксана и сняла Гришу с подоконника. – А то она уйдёт.
Они с Гришей живут у нас с прошлой осени, пока Костя на вахте: месяц там, месяц дома.
Я спустилась.
– Привет, – сказала Алёна и поправила мальчику капюшон. – Мы с автобуса. Он есть хочет.
Ни «здравствуй, мам», ни «как ты живёшь». Как будто я в магазин выходила и вернулась.
– Пойдём покормлю, – сказала я. – Тебя как зовут?
– Егор, – ответила за него Алёна. – Он с чужими не разговаривает.
Егора я усадила у окна, налила супу, отрезала хлеба. Ел он быстро, придерживая тарелку рукой, как в столовой. Гриша притащил свою машинку и поставил рядом, а Оксана увела обоих к себе, как только он доел.
– Мам, нам надо где-то пожить, – сказала Алёна. – Месяца два. Пока я на ноги встану.
– А Руслан где?
– Разошлись. В феврале.
Она сидела за моим столом и говорила сроками, как в конторе: комната, сад для Егора, устроюсь и съеду.
– А в моей квартире кто? – спросила я.
Она отставила чашку.
– Там Руслан.
– Как Руслан?
– Так. Замок свой врезал и не выезжает. Говорит, он в неё ремонт вкладывал.
– Завтра поеду и выставлю.
– Не лезь, мам. – Это она сказала быстро, слишком быстро. – Я сама. Мы с ним в среду встречаемся, он ключи обещал отдать.
– До среды подожду, – сказала я. – Дальше не жди.
Квартира на Полевой моя, двухкомнатная. Я в ней прожила всю жизнь и одна вырастила дочь, а уходя к Валере, оставила Алёне ключи и сказала одно слово: живи. Своего ключа у меня с того апреля нет. Бумага на налог приходит каждую осень на мою фамилию, и плачу его я.
– Нам с Егором деться некуда, – сказала Алёна. – У вас трёшка. Зал вон пустой стоит.
– В зале диван, на нём вечером все сидят. Во второй комнате Оксана с Гришей.
– Так пусть к своим едут.
Ни звонка за все эти годы – и сразу «пусть к своим едут».
– Ты извиниться не хочешь? – спросила я.
– За что? – сказала Алёна. – Я тебя не выгоняла. Ты сама ушла.
– Ты мои сумки на площадку вынесла. И замок сменила через неделю.
– Чтоб он сюда не ходил.
– Он мой муж.
– А мне он никто, – сказала она и посмотрела на дверь, за которой сидели дети.
Вот тут я и поняла, что она приехала не ко мне.
Я взяла её сумку с табуретки, вынесла на площадку и поставила у стены.
– Ужин – да, – сказала я. – Ночевать – нет.
– Ты серьёзно? – Она встала. – У меня ребёнок.
– У тебя ребёнок, – согласилась я. – Ночевать всё равно нет.
Она молчала, наверное, полминуты, и я за это время успела передумать три раза. Потом крикнула в комнату, чтобы Егор одевался, и уже в дверях сказала:
– Ладно. Поедем к Рите.
– К Рите?
– Ну а куда мне ещё, – сказала она и осеклась.
В среду она пришла опять. Только меня дома не было.
Со смены я вернулась в седьмом часу. Работаю я в больничной прачечной, стою у гладильной машины, и после смены руки у меня пахнут паром до самой ночи.
На моей кухне сидела Алёна и плакала. Валера сидел напротив и смотрел в стол. Оксана мешала что-то в кастрюле с таким лицом, будто её тут нет.
– Люб, ты пришла, – сказал муж и встал.
– Пришла. Ну что, встретились вы с ним?
Алёна вытерла лицо ладонью.
– Не пришёл он. Телефон отключил.
– Тогда я сама поеду. В субботу.
– Не надо, – быстро сказала она. – Он с тобой и разговаривать не станет.
– Мне с ним разговаривать незачем. Я там хозяйка.
Она отвернулась к окну.
Про Руслана она Валере рассказала ещё до меня: ушёл в феврале к другой, забрал машину, которую они три года выплачивали, и оставил её с Егором и двумя сумками.
– Значит, так, – сказала я дочери. – Жить у нас ты не будешь. А помочь помогу. У нас Зина в сентябре уходит по возрасту, место её. Смены две через две, платят вовремя, до дома пешком.
– Я простыни катать не пойду, – сказала Алёна.
– Работа как работа. Галина Борисовна берёт без опыта, я за тебя поручусь.
Дочь дёрнула плечом.
– Мам, я в двадцать восемь лет не пойду в прачечную.
– Тогда второе. Егора привози в мои выходные. Заберу и верну, хоть каждую субботу.
– Мне не нянька нужна, мне жильё нужно.
Валера поднял голову.
– Люб, а мальчишку-то куда? Ему три года всего.
– Валер, – сказала я. – Эту дверь открываю я.
Он сел обратно, и стало тихо. Оксана выключила газ и ушла к детям, и правильно сделала.
– Ты меня из-за него бросила, – сказала Алёна. – Ты хоть раз подумала, каково мне было?
– Первый год я тебе звонила, – сказала я. – Ты сбрасывала. Потом номер сменила.
– А ты приехала бы! – Она уже не плакала. – Мать называется. Ни разу не приехала.
– К тебе или в свою квартиру?
Она мотнула головой в сторону комнаты, где сидела с детьми Оксана.
– А их ты пустила. Оксану с Гришей пустила, они тебе кто вообще?
– Костя вырос в этой квартире, – сказала я. – Он тут за столом уроки делал. Это его дом, я в него пришла последняя.
– А я, значит, гостья.
– Ты дочь. Только это не даёт тебе права на чужую комнату.
Она встала, задела бедром табуретку, и та проехала по полу. В коридоре застёгивала Егору куртку долго, а потом сказала, не оборачиваясь:
– В субботу не езди. Слышишь? Не лезь ты туда.
Валера постоял на балконе, вернулся и сказал:
– Люб, а может, до осени пустим? Комнату Косте с Оксаной оставим, а её на диван в зал.
– А Костя в августе с вахты вернётся, – сказала я. – Куда ты их всех денешь, в четыре стены?
– Ну до августа хоть.
– Я её уже пускала, Валер, – сказала я. – Всю жизнь пускала. И до сих пор за неё налог плачу.
Он снял очки и стал протирать их краем футболки, а это у него значит, что спорить больше не будет.
Ночью я слушала, как в комнате ворочается Гриша. На кухонном косяке у нас его чёрточки, снизу доверху: Валера ставит их карандашом каждый год на день рождения.
В субботу я поехала на Полевую.
В том дворе я не была с апреля двадцать первого. Скамейку у второго подъезда покрасили в зелёное, и на ней сидела Раиса Петровна с первого этажа, в том же платке, что и всегда.
– Люба! – обрадовалась она. – Ты чего не заходишь-то?
– Да вот зашла.
– А я думала, вы с Алёнкой промеж себя всё решаете. – Она подвинулась. – Садись. У тебя ж сейчас девочки живут, студентки. Тихие, хорошие.
– Какие девочки? – Я села.
– Ну как какие. Третьи уже. Сперва семья с ребёнком, года полтора. Потом мужчина один, вахтовик. А с зимы девчонки.
– А заселял их кто?
– Так Алёнка и заселяла. В феврале я сама видела, во дворе стояла, она им ключи отдавала и про счётчики объясняла.
– А до февраля?
– И до февраля приезжала. Раз в год: побудет часок и обратно. Деньги забирала, я думаю.
А я сидела на этой скамейке и считала. Не годы – а сколько раз я подходила к телефону и не набирала её номер, чтобы не унижаться.
– Раиса Петровна, а Руслан? Зять мой бывший. Он тут не появлялся?
– Русланчик? – Она даже привстала. – Да его тут и не видели с тех пор, как они уехали. А чего ему тут делать-то?
И я поднялась на второй этаж, позвонила в свою дверь. Открыла девушка лет двадцати, из-за плеча у неё выглянула вторая.
– Вы к кому?
– Я к вам, – сказала я. – Хозяйка квартиры – я.
– Извините, но хозяйка Алёна, – сказала та, что открыла. – Мы у неё снимаем.
И я достала паспорт, открыла на прописке и подержала перед ней. Она читала долго, шевеля губами, и покраснела.
– Заходите.
В моём шкафу висели чужие куртки, а обои остались те же, которые мы с дочерью клеили, когда она в девятый перешла.
Мы сели на кухне за мой стол, и я спросила всё, что надо было спросить. Кому платят – на карту, карта на имя Алёны. Договор – никакого, на словах. Залог отдавали наличными в феврале, за месяц вперёд. Ключи – от неё, два комплекта.
– Она сказала, квартира её, – сказала вторая девушка. – Сказала, мать в другом городе. А за свет и воду мы сами платим, по счётчикам, квитанции в ящике оставляем.
– А мужчина сюда не приходил? Руслан.
– Какой Руслан? – Девушки переглянулись. – Мы тут вдвоём, третий месяц.
Вот тут всё и сошлось.
Значит, всё это время моя квартира стояла не пустая: в ней жили чужие люди, деньги шли дочери, а мне осенью приносили бумагу на налог. Никакого Руслана тут не было ни дня. А ключ от моего замка лежал у неё в кармане, когда она сидела за моим столом и говорила, что ей некуда деться.
– Девочки, – сказала я. – Живите до конца июля. Последний месяц не платите никому, он у вас в счёт залога. Ей больше ни рубля не переводите. Первого августа съедете и отдадите ключи.
– А куда мы поедем? – тихо спросила первая.
– До первого августа время есть, – сказала я. – Я вас не в ночь выставляю.
Второй комплект ключей они отдали мне сразу, при мне же сняли с гвоздика в прихожей.
В автобусе меня отпустило, и я заплакала, отвернувшись к стеклу. Не из-за денег: их я в глаза не видела и не увижу. Обидно было за тот апрель, когда я собирала сумки и говорила себе: пусть у неё будет дом. Оказалось, оставила я ей не дом. Я оставила ей доход.
А вечером она позвонила сама.
– Ты чего девчонок выгоняешь? – закричала она в трубку. – Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Понимаю, – сказала я. – Я забираю свою квартиру.
– Ты мне её отдала! Ты сказала – живи!
– Живи, – согласилась я. – Не сдавай.
– А на что мне жить было? Ты хоть раз спросила, на что я живу?
– А ты хоть раз позвонила?
Она бросила трубку.
В субботу она пришла к нашему подъезду не одна.
Они стояли у скамейки: Алёна, Егор и Рита, с которой Алёна вместе училась. У соседнего подъезда сидели две наши соседки, а на площадке Оксана качала Гришу, и Егор тянул мать за руку туда, а она не пускала.
Я вышла с мусорным ведром и попала прямо в это.
– Вот она! – сказала Алёна на весь двор, чтобы слышали и на скамейке. – Полюбуйтесь. Мать родная. У меня жильцов выгнала, я теперь без копейки, а она чужих детей качает.
– Алён, – сказала Рита и потянула её за рукав. – Не при людях.
– А пусть слышат! Пусть все знают, какая она.
Я поставила ведро на асфальт.
– Знают пусть, – сказала я. – Только правду. Квартира на Полевой моя, налог на неё приходит на мою фамилию. Ты сдавала её людям и брала деньги. А мне рассказывала, что там Руслан заперся и ключи не отдаёт.
Соседки у второго подъезда замолчали совсем.
– Ты сама виновата, – сказала Алёна. – Ты ни разу не приехала. Ты про эту квартиру забыла, как только к своему мужику ушла.
– Я не забыла. Я не могла войти. Замок ты сменила.
– Алён, – встряла Рита, – ну я ж тебе говорю: сходи к матери, поговори по-человечески. С самого февраля.
И замолчала. Поздно.
– С февраля, – повторила я. – Ты в городе с зимы. Пришла в июне.
Алёна дёрнула плечом.
– Я ждала, что ты сама позвонишь.
– У тебя мой номер не менялся.
– И у тебя мой не менялся!
Тут она развернулась ко мне всем корпусом, и стало ясно, ради чего пришла с подругой и ребёнком.
– Ты вот сейчас гордая, – сказала она. – А ты подумай, что дальше. Состаришься, ляжешь – и стакан воды подать некому. В больницу отвезти некому. Эти-то тебе кто? – Она кивнула на площадку. – Ты им никто. Костя вернётся, они съедут и через месяц забудут, как тебя зовут. А я твоя дочь. Была бы.
На площадке Гриша слез с качелей, подошёл к Егору и протянул ему свою машинку. Просто так, как он всегда делает.
Алёна отвела руку сына в сторону.
– Не бери. Он тебе никто.
И Егор положил машинку на асфальт.
Вот это меня и добило. Не стакан воды и не старость. Трёхлетний мальчик в чужой куртке положил машинку на асфальт, потому что мать сказала: дают чужие.
Я подошла, подняла её и вложила ему в ладонь.
– Бери. Это тебе мальчик дал.
Потом выпрямилась и сказала так, чтобы слышали все, кто там был:
– В мою квартиру ты не войдёшь ни на день. И жильцов туда пущу я, каких сама выберу.
– Ну и живи одна! – крикнула Алёна и потащила Егора со двора. Он оглядывался и держал машинку двумя руками.
А вечером Оксана постучала ко мне на кухню. Стояла в дверях, за косяк держалась, и на этом косяке были Гришины чёрточки.
– Тёть Люб, мы съедем, – сказала она. – Мы с Костей найдём чего-нибудь. Из-за нас же всё.
– Никуда вы не съедете, – сказала я. – Сядь.
В среду я позвонила дочери первая: приходи в субботу к двенадцати, с Егором. А в пятницу дозвонилась Косте на вахту и рассказала, что решила. Он помолчал и сказал: «Тёть Люб, вы только с батей поговорите, он переживает».
В субботу на кухне были все: Валера у окна, Оксана у плиты, Гриша с Егором под столом с машинками, Алёна на табуретке у двери. Пришла она с той же сумкой на плече, с какой стояла тогда во дворе.
И я положила на клеёнку ключ.
– Оксан, – сказала я. – Ключ пока этот, от девочек. Первого августа они съедут, замок поменяю и отдам тебе новый. А вы переезжаете на Полевую. Квартира моя, я её не продаю и не сдаю. Живите сколько надо, Костя вернётся – и дальше живите. Платить будете за свет и за воду, больше ничего.
Оксана посмотрела на ключ и не взяла.
– Тёть Люб, не надо, вы что. Мне потом всю жизнь стыдно будет.
– Бери, – сказала я. – Мне не будет.
Алёна засмеялась. Нехорошо засмеялась, коротко.
– Ты сейчас серьёзно? Ей? Она тебе даже не родня, она Костина жена.
– Серьёзно.
– А мне, значит, угол снимать.
– Тебе, значит, угол снимать, – сказала я. – Слушай теперь по порядку, я один раз скажу.
И сказала.
Что квартира на Полевой была её четыре года. Что я отдала ей всё, что имела, и ушла на чужое, лишь бы у неё был дом. Что она сделала из этого дома доход, ни разу не приехала и не позвонила, а когда деньги кончились, вспомнила слово «мама».
– Жить у нас ты не будешь, – сказала я. – В августе комната освободится. Ты в неё всё равно не войдёшь.
– Из-за квартиры, да? – Она смотрела на меня в упор. – Из-за денег этих несчастных?
– Из-за того, что ты приехала не ко мне. Ты приехала за жилплощадью.
– А сама чего туда не переедешь? – сказала Алёна. – Раз она твоя.
– Валере отсюда до работы десять минут пешком, а с Полевой два автобуса с пересадкой, – ответила я. – И мне до больницы через сквер. Мы отсюда никуда.
Валера у окна кашлянул и сказал:
– Люб.
– Валер, помолчи.
Я достала из шкафа конверт и положила рядом с ключом.
– Здесь на первый месяц съёма. Дальше – работа: место Зины освобождается в сентябре, я с начальницей говорила, тебя возьмут без разговоров. И третье: Егора привози в любую субботу. Заберу утром, верну вечером, накормлю и одену.
– А если я не отдам? – спросила Алёна.
– Значит, не отдашь.
Она встала. Конверт не тронула, ключ не тронула.
– Ты пожалеешь, – сказала она. – Ты вспомнишь ещё этот день. Когда лежать будешь.
– Может, и вспомню, – сказала я.
– Я тебя в старости искать не буду.
– Значит, будем в расчёте, – сказала я.
Она позвала Егора. Он вылез из-под стола, посмотрел на меня и спросил:
– Баба, а мы придём?
– Приходи, – сказала я. – Я тебе оладьи пожарю.
Алёна взяла его за руку и вышла. Свою сумку в тот раз она вынесла на площадку сама, и мне не пришлось.
Дверь стукнула. Валера ушёл на балкон курить, Оксана увела Гришу к себе, и стало слышно, как в подъезде кто-то поднимается по лестнице.
Я села на табуретку, вытянула ноги. Гудели они с самого утра, с первой смены. Ключ лежал на клеёнке, конверт рядом, и решать мне было нечего ни сегодня, ни завтра. За всё лето это был первый вечер, когда я никого не ждала под своей дверью.
Первого августа девочки съехали и отдали ключи. Замок я поменяла к вечеру, а новый ключ отдала Оксане.
В марте, на Гришин день рождения, Валера поехал на Полевую с карандашом – мерить его на новом косяке.
Костя вернулся в августе и на север больше не поехал, в сентябре устроился на автобазу. Гриша ходит в сад в том же дворе, где когда-то ходила моя дочь. А Оксана каждый месяц суёт мне деньги, я не беру, и мы обе делаем вид, что это в последний раз.
Алёна на работу не пошла. Место Зины отдали в сентябре девочке из общежития. Дочь снимает комнату на Рабочей и стоит в павильоне у рынка, продаёт постельное бельё, – это мне Рита рассказала, позвонила зимой один раз.
Тоня со мной не разговаривает. По родне она разнесла коротко: мать отдала квартиру чужим, а родную дочь с трёхлетним выставила на улицу. И я не спорю. Со стороны оно так и выглядит.
Егора я видела с июля два раза: у автобусной остановки и у аптеки. Оба раза он меня узнал и тянул ко мне руку, и оба раза она разворачивала его в другую сторону.
Валера до сих пор считает, что до осени я могла её пустить. Мы про это не говорим, но я знаю, что он так считает, а он знает, что я знаю.
А оладьи я жарю по субботам. Только не для того, кому обещала.
За то лето я поняла одну вещь. Быть нужной – это когда к тебе приходят за комнатой и за деньгами и называют это словом «мама». А быть любимой – это когда мальчишка, которому я по крови никто, отдаёт свою машинку и не спрашивает кому.
По пятницам я стою после смены на остановке и выбираю: домой к Валере или на Полевую, где меня ждут с ужином. Раньше выбирать было не из чего.
Свою квартиру, где выросла моя дочь, я отдала мужниной невестке с её сыном, а родную дочь с трёхлетним отправила снимать угол. Досталось не тому?
На кухонном косяке у нас дома остались Гришины чёрточки, все, снизу доверху. А на Полевой, на моём косяке, теперь стоит новая. Одна пока.
Чужой сосед отписал мне двушку — но чтобы получить ключи, я должна была вывернуть наизнанку всю свою жизнь