Я открыла шкаф над плитой и не нашла свою крупу.
Вместо пакетов там стояли банки. Чужие, стеклянные, с завинчивающимися крышками, и на каждой полоска аптечного пластыря с надписью: рис, гречка, пшено. Почерк круглый, с наклоном влево. Я его ни с чьим не спутаю.
На столе лежала записка: «Лена, крупу пересыпала, у тебя всё в пакетах, моль заведётся. Борщ в кастрюле, разогрей Насте. В. И.»
– Дим, – сказала я в комнату. – Мама была?
– Была, – ответил мой муж и не поднял головы от телефона. – Днём заезжала.
– Она мне не звонила.
– Так ты на смене. Чего тебя дёргать.
Работаю я в аптеке на Ленина, смена с восьми утра до восьми вечера, два дня через два. И вот в эти два дня моя квартира живёт без меня.
Я разулась и пошла смотреть дальше. Чайник стоял не у окна, а в углу, за хлебницей. Полотенце висело на дверце духовки, хотя у нас для него крючок сбоку. Сковородки переехали из-под мойки наверх, а тарелки сверху – вниз. Стол был отодвинут от окна к стене, и на линолеуме остались четыре вмятины от ножек. А герань в жестяной банке из-под кофе стояла теперь не на подоконнике, а сверху на холодильнике.
Из комнаты выбежала наша дочка Настя, пять лет, уже в пижаме.
– Мам, а баба Валя мои рисунки перевесила. Сказала, криво висели.
– Перевесила – и ладно, – сказала я и подняла её. – Ты ела?
– Борщ ела. С хлебом.
Свекровь мою зовут Валентина Ивановна. Живёт она в трёх остановках от нас, на Садовой, в однокомнатной, и одна с тех пор, как не стало Диминого отца.
– Она у нас всё переставила, – сказала я, вернувшись из кухни.
– Ну и что? – Дима положил телефон экраном вниз. – Тебе жалко, что ли?
– Мне неудобно. Я утром за чайником руку тяну, а его там нет.
– Лен, она же не со зла. Ей заняться нечем.
– Дим, а ключ ей зачем? Ремонт три года как кончился.
– Ты же сама ей его и дала.
– На ремонт дала. Она тут с мастерами сидела, плитку принимала, мешки считала.
– Ну не отбирать же теперь.
Квартиру эту, двухкомнатную, мы взяли в ипотеку в двадцать втором, на двоих, и платить её нам ещё лет пятнадцать. А ключ от неё как лежал у свекрови в кармане плаща, так и лежит.
Позвонила я ей сама, в половине десятого, когда Настя уснула.
– Валентина Ивановна, это Лена. Спасибо за борщ.
– Ешьте на здоровье. Я мяса на рынке взяла, у своей женщины.
– Валентина Ивановна, у меня просьба. Вы, когда к нам собираетесь, звоните мне заранее.
– А зачем? – Голос у неё стал ровный. – Ты же на работе.
– Вот поэтому и звоните.
– Лен, я не в гости хожу. Я по делу. У вас сахар в открытом пакете стоял. Ты хочешь, чтобы у Насти по кухне тараканы бегали?
– Я хочу знать, когда в моём доме кто-то есть.
– В доме моего сына, – сказала она и попрощалась первой.
Крупу обратно пересыпать не стала. Чайник поставила на место, полотенце перевесила на крючок, сковородки вернула под мойку. Стол на место двигать не стала. Пусть Дима двигает, ему же всё равно.
Записку убрала в ящик стола, к чекам и старым квитанциям. Не выбросила. Сама не знаю, зачем.
Через три недели с кухонного окна пропали шторы.
Я вошла второго октября в девятом часу, щёлкнула выключателем – и остановилась в дверях кухни. Настю Дима к тому времени уже забрал из сада и уложил.
На окне висели чужие шторы. Тяжёлые, коричневые, с жёлтыми цветами и бахромой снизу. Такие висели у них на Садовой, сколько я себя в этой семье помню.
Свои я покупала в августе на рынке у автовокзала. Белые, в мелкую синюю клетку.
– Валентина Ивановна, где мои шторы?
– Выбросила, – ответила она спокойно. – Лен, ну что это такое? Они же марлевые. Сквозь них с улицы всё видно, и пыль в них садится.
– Они новые. Я их два месяца назад повесила.
– Марля и есть марля. А на окне у людей должно быть тепло. Я тебе свои отдала, хорошие, они ещё Колю пережили.
Я стояла у окна и держалась за подоконник.
– Вы их куда выбросили? В контейнер во дворе?
– Лен, ну какая разница. Тряпки и тряпки.
Тут же, не кладя трубку, я потянула коричневую штору с карниза. Крючки застучали по полу. Я сложила её вчетверо, сунула в пакет из-под сахара и поставила у входной двери.
– Дим, – позвала я. – Отдашь маме. Тут её шторы.
Он вышел в коридор в носках, посмотрел на пакет и потёр затылок.
– Ты чего завелась-то?
– Я завелась? Мне их теперь второй раз покупать.
– Ну купи. Делов-то.
На другой день я поехала на автовокзал и купила такие же, в клетку. Метраж я помнила. Повесила сама, в одиннадцатом часу, стоя на табуретке, Дима держал табуретку и молчал.
– Дим, забери у неё ключ, – сказала я сверху.
– Заберу.
– Не «заберу», а забери. В субботу поедешь – и забери.
– Сказал же.
Пакет с коричневыми шторами простоял у двери четыре дня, а потом исчез, и я не спрашивала куда. А в следующий четверг нам привезли заказ: таблетки от давления, две упаковки. Те самые, которые Валентина Ивановна пьёт третий год и которых в аптеке у их дома не бывает никогда. Заказывает она их через меня.
– Это кому? – спросила Марина, моя сменщица. Стоим мы с ней в паре не первый год, и знает она про меня всё.
– Свекрови.
– Той самой, которая тебе шторы выкинула? – Марина сложила накладную вдвое. – Лен, а ты ключ у неё забери. Просто подойди и забери. Мама, говоришь, отдайте, вот и весь разговор.
– Дима просил. Она сказала – отдам потом.
– Дима просил, – повторила Марина. – А ты не проси. Ты отбери.
Я стояла и разглядывала накладную. Тут ведь вот как. Заберу я этот ключ – и стану той невесткой, которая отняла у человека сына. Дима так и скажет, не сразу, а через полгода, в какой-нибудь ссоре. И Настя останется без бабушки, а бабушка у неё одна: мои родители в Тольятти, видимся раз в год.
– Не могу я, Марин.
– Ну терпи тогда.
Упаковки я убрала в сумку и решила отвезти в воскресенье.
В воскресенье, девятнадцатого октября, я поехала на Садовую.
Дверь она открыла в фартуке, с полотенцем через плечо.
– Ой, Лена. А я думала, Дима.
– Я таблетки привезла. Ваши, две упаковки.
– Проходи, чай поставлю.
В прихожей у неё стояла клетчатая сумка-тележка, та, с которой она ходит на рынок. Я разулась и прошла на кухню.
На окне у неё висели белые шторы в мелкую синюю клетку.
Я встала посреди кухни и стала разглядывать свои руки, лишь бы не смотреть на окно.
На подоконнике стояла герань в жестяной банке из-под кофе. Отросток мне дала бабушка, когда мы въезжали, и банку эту я обмотала изолентой, потому что она ржавела снизу.
– Валентина Ивановна, это мои шторы.
– Мои, – сказала она и поставила чайник. – Я их тебе давала.
– Вы сказали, что выбросили.
– А рука не поднялась. Постирала и себе повесила. У меня окно на юг, они тут как раз.
– А герань? Герань стояла у меня на кухне.
– Она у тебя чахла. Ты её заливала.
Я открыла верхний шкафчик, и там стояли две мои кастрюли – эмалированные, с синими крышками, из маминого набора. И тарелки мои, которые я покупала в марте, а в апреле не нашла и решила, что Дима куда-то задевал.
– Тарелки тоже мои.
– Тарелки твои, забирай, – она развела руками. – Только у вас их всё равно ставить некуда.
– Шторы я сейчас сниму и увезу.
– Не дам. Они постираны и повешены, я под своё окно подшивала. Дима приедет – с ним и отдам.
– Валентина Ивановна, а как вы всё это возили? Тележкой?
Она села на табуретку и разгладила фартук на коленях.
– Шторы в сумке унесла, они лёгкие. А что тяжёлое – Дима отвозил. На машине с работы.
– Когда?
– Летом. В июне, и ещё в августе разок.
– Он мне не говорил.
– А чего тут говорить? Своё я домой забрала.
– Что ещё вы забрали? Скажите сразу, я хочу знать всё.
Она стала загибать пальцы, спокойно, будто список покупок вспоминала.
– Покрывало с дивана, оно моё. Лампу настольную. Сушилку для белья забрала, новую: у вас балкон застеклённый, там верёвки, чего деньги тратить. Ковёр пока у вас лежит, Дима его один не свернёт.
– И ковёр ваш.
– И ковёр мой. Я вам этот дом обставила, Лена. Плиту, шкаф, стол, посуду – всё моё. Вы въехали с двумя чемоданами и матрасом.
– Мы въехали в свою квартиру. Мы за неё банку с двадцать второго года платим.
– Квартиру платите, – согласилась она. – А живёте на моём.
Чай я пить не стала. Герань я взяла в руки прямо в жестяной банке, вместе с блюдцем.
– Пропадёт она у тебя, – сказала мне свекровь в спину.
– Не пропадёт.
Ехала я три остановки с банкой на коленях. Автобус был пустой, за окном шёл дождь. И вот тогда до меня и дошло: четвёртый год я живу в квартире, где мои вещи стоят на время, а её – насовсем. И я не заметила, когда это стало правилом.
Вечером я поставила герань на подоконник и села напротив мужа.
– Ты возил ей наши вещи?
Дима смотрел в телевизор.
– Возил.
– Дим.
– Ну возил. В июне пару коробок и в августе. Она попросила, я газель на работе на час взял. Что мне, матери отказать?
– А мне сказать?
– А ты бы шум подняла.
– Ключ ты у неё забрал?
– Забрал, – сказал он и пошёл ставить чайник.
– И шторы мои от неё привези. Она сказала – с тобой отдаст.
– Привезу.
Шторы он так и не привёз. А в ноябре она взялась за Настину комнату.
Седьмого была пятница, моя смена. Я вернулась в девятом часу, и Настя ждала меня в коридоре с фломастером в руке.
– Мам, а баба Валя мои рисунки убрала. Сказала, на холодильнике им не место, там еда.
Я открыла дверцу под мойкой. Ведро было полное, и сверху лежали два скомканных листа: солнце с ресницами и мы втроём, все с руками-палками. Я их достала и разгладила на колене.
На подоконнике было пусто. Герани не было.
– Дим, где цветок?
– Мать забрала, – сказал он с дивана. – Сказала, ты его заливаешь.
– Мам, а коляска где? – спросила Настя из комнаты. – И посудка.
Коляски не было. Кукольной посуды в тазу не было, конструктора в коробке тоже.
– Мать соседке с третьего отдала, – сказал Дима. – У Тамары Петровны внуки на выходные приезжают, а играть им нечем.
Я повернулась к нему, а он продолжил.
– Она с ними не играет. Мать говорит, у ребёнка в комнате должно быть пусто, чтобы голова работала.
Настя стояла в дверях и держалась за косяк.
– Я играла, – сказала она. – Я в коляске Мишку возила.
На другой день, в субботу, я вышла с мусором и во дворе встретила Ольгу Михайловну из нашего подъезда.
– Ленчик, а мама-то Димина у вас золото, – сказала она, придерживая дверь. – Она нам на лавке рассказывала: молодые оба на работе, квартира стоит, руки ни у кого не доходят, вот она и ездит каждую неделю порядок наводить. Тебе повезло.
Я поблагодарила и пошла к контейнерам.
Дома я поставила ведро в угол и не стала снимать куртку. Настя рисовала в комнате.
– Дим. Ты в октябре сказал, что забрал у неё ключ.
– Я просил.
– Ты сказал «забрал».
Он молчал.
– Ты сказал мне, что забрал, – повторила я. – А она заходит.
– Я попросил, а она сказала – отдам потом. Что мне, вырывать у неё из рук? Лен, она одна там. Отец умер, я один сын. Ты потерпи, ну.
Я вышла на балкон и позвонила ей при нём, при открытой двери, чтобы он слышал.
– Валентина Ивановна, это Лена. Больше без меня в нашу квартиру не заходите.
– Что?
– Не заходите, когда нас нет. Хотите прийти – позвоните, я вас встречу.
– Ты мне это говоришь? – Голос у неё поднялся. – Я тут за вами прибираю, я вам ребёнка кормлю, я в прошлом декабре двое суток с ней сидела, когда у неё температура была под сорок и ты со смены уйти не могла. Ты это забыла?
– Не забыла. Спасибо вам за это. И всё равно не заходите.
– Это квартира моего сына.
– Это наша квартира. И живу в ней я.
Она положила трубку.
Полторы недели после этого было тихо. Она не звонила ни мне, ни Диме. А девятнадцатого ноября, в среду, я вернулась со смены и увидела в прихожей её сапоги.
Свекровь сидела у меня на кухне, за отодвинутым от окна столом, и пила чай из моей чашки. Дима с Настей смотрели в комнате мультики.
– Явилась, – сказала она вместо здравствуй. – Я к Нине еду, к сестре. У неё шестьдесят пять, юбилей. С четверга до понедельника.
– Хорошо.
– Тишку кормить надо. И цветы полить, они у меня на всех окнах. – Она достала из кармана плаща ключ на верёвочке и положила на клеёнку. – Кот ест два раза, банка на холодильнике. Сухого не сыпь, у него почки.
Ключ лежал между сахарницей и хлебницей.Я на него смотрела и не брала.
Свекровь встала, застегнула плащ и оглядела кухню от двери. И уже в дверях сказала:
– Герань-то у тебя, я смотрю, так и не прижилась. Пустой подоконник стоит.
Я взяла ключ.
– Полью, Валентина Ивановна. Не беспокойтесь ни о чём.
В четверг я приехала на Садовую в девять утра. Кот встретил меня у порога и орал, пока я не насыпала корм. Цветы полила все, и на кухне, и в комнате, и те, что на балконе.
А потом сняла куртку и начала.
Сначала я забрала своё. Белые шторы с её кухонного окна – в тележку. Кастрюли с синими крышками, тарелки, настольную лампу, сушилку для белья, новую, я её так и не собрала ни разу. Герань стояла у неё в комнате на подоконнике, и я вынесла её в коридор первой.
А на окно вместо белых я повесила коричневые. Те самые, с бахромой. Они лежали у неё в шкафу, сложенные вчетверо, в том же самом сахарном пакете.
Потом я взялась за кухню.
Стол отодвинула от окна к стене: у окна дует, в ноябре там сидеть холодно. Кресло из комнаты перетащила к батарее, так теплее. Крупу пересыпала из её банок в другие, из кладовки, и подписала маркером, крупно, чтобы издалека видно. Тарелки переставила на верхнюю полку, а кастрюли вниз. Полотенце перевесила на дверцу духовки.
После обеда я вызвала такси, отвезла тележку домой и вернулась.
В пятницу я разбирала кладовку и балкон.
Газеты, перевязанные бечёвкой, в четыре стопки. Пакет с пакетами, набитый под завязку. Банки из-под кофе и майонеза, все чистые, все нужные. Коробки из-под обуви, а в них тряпки, катушки, старые календари. Тапки без задников. Кастрюля с прогоревшим дном, которую она берегла под рассаду.
Всё это я снесла к контейнерам в три захода. Три мешка, строительных, синих, я их взяла у себя из-под ванной.
Окно на кухне я вымыла с двух сторон. Тюль постирала и повесила влажным, чтобы разгладился.
А на столе оставила записку. Написала на листе из Настиного альбома, печатными буквами: «Валентина Ивановна, я у вас прибралась. Хлам выбросила, руки у вас до него не доходили. Не благодарите. Что не найдёте – спросите. Лена».
Кот сидел на кресле у батареи и умывался. В квартире пахло мокрым стеклом и хлоркой. Я села на табуретку в чужой кухне, в куртке, и минут пять не двигалась. И ничего у меня внутри не пело. Просто первый раз за эти годы я знала в чужом доме, где что лежит.
В субботу и воскресенье к Тишке ездил Дима, я отдала ему ключ: у меня были смены. В субботу он вернулся в одиннадцатом часу, сел на кухне и долго молчал.
– Ты у неё там что делала? – спросил он.
– Прибиралась.
– Лен.
– Что «Лен»? – Я поставила перед ним тарелку. – Она у нас четвёртый год прибирается.
Матери он не позвонил. Ключ вернул мне в воскресенье и больше ничего не говорил.
В понедельник телефон зазвонил в начале десятого вечера.
– Ты что натворила? – Она не кричала, она говорила на выдохе, будто ей воздуха не хватало. – Ты что в моём доме натворила?
– Я у вас прибралась.
– Кто тебя просил?!
– А меня вы спрашивали, Валентина Ивановна?
Она приехала на такси через сорок минут, в плаще, не разуваясь прошла на кухню и встала у стола. Дима вышел из комнаты и остановился в дверях.
– Стол к стене! Я тридцать лет у окна ела!
– У окна дует, – сказала я. – Я о вас забочусь.
– Тарелки под потолок засунула! Я до них не достаю!
– Так вам полезно тянуться. Врачи говорят, надо двигаться.
– Ты мне крупу пересыпала! – Она хлопнула ладонью по клеёнке.
– У вас всё в старых банках стояло. Я подписала, крупно. Вам же удобнее.
Она задохнулась и села на табуретку. За стеной спала Настя, и я сказала себе, что голос не подниму. Дима шагнул на кухню.
– Лен, ну ты чего, а. Мам, ну ты тоже, ну.
Мы обе на него посмотрели, и он замолчал и стал вертеть в руках пульт от телевизора.
– Шторы, – сказала свекровь. – Мои белые где?
– Ваши коричневые висят. А белые – мои. Я их в августе на автовокзале брала.
– Ты у меня из дома вещи вынесла, – сказала она.
– Свои. Кастрюли, лампу, тарелки, цветок, шторы. Больше ничего вашего я не брала, только выбросила.
Я достала из кармана халата её ключ на верёвочке и положила на клеёнку, ближе к ней.
– Что выбросила? – Она подняла голову. – Что ты выбросила?
– Три мешка. Газеты, банки, пакеты, тряпьё, тапки, коробки с балкона.
– Коробки, – сказала она. – Жестяная была. Из-под печенья, с кремлём на крышке.
– Была какая-то жестяная.
– Там письма. Коля мне из части писал, два года. Я их с восемьдесят второго года держу.
На кухне стало тихо, только холодильник гудел.
– Я не смотрела, что в ней, – сказала я.
– Не смотрела. – Она встала и застегнула плащ на две пуговицы. – У нас контейнеры каждое утро чистят, Лена. Каждое утро.
Она вышла в прихожую, достала наш ключ и положила на полку, где у нас перчатки. Дима вышел следом.
– Мам, я тебя провожу.
– Сиди, – сказала она.
Дверь она не хлопнула. Прикрыла тихо, будто у нас кто-то спит.
Конец февраля. Ключ так и лежит на полке в прихожей, я его не убирала. А свекровь с того ноября у нас не была ни разу. Не звонит, и я не звоню.
Настю к ней Дима возит по субботам сам, в одиннадцать, а привозит к обеду. Она приносит от бабушки то печенье, то новые носки и спрашивает, почему баба Валя больше к нам не приходит. Я говорю, что бабушке далеко ездить. А Дима про мать со мной не разговаривает вообще, с ноября ни слова, и я не начинаю.
Нина, её сестра, позвонила один раз в декабре и сказала, что я обобрала старуху и выкинула ей всю жизнь на помойку. И Марина считает, что я перегнула: своё забрать – одно, а хозяйничать в чужой квартире – другое. Может, и так.
Сколько всего вещей уехало из моей квартиры на Садовую за эти годы, я так и не сосчитала. И ящик с её записками не разобрала. А про коробку из-под печенья думаю до сих пор.
Свой дом я себе вернула, а её письма выбросила, даже не заглянув в мешок. Победа – но стоила она того?
А герань стоит у меня на кухонном подоконнике, в той же жестяной банке из-под кофе. И никто её больше не переставляет.
Захотел вернуться к бывшей жене