– Ставь к окну, – сказала я, и мой муж Олег занёс в комнату стол.
– Ир, отойди, ножку прижму.
Я отошла к двери. Стол он собрал сам, за два вечера, из светлых досок, и кромку по краю обточил, чтобы рукав не цеплялся.
Комната была Настина. Настя – моя дочь, ей четырнадцать, она в восьмом классе. И все эти годы она делала уроки на подоконнике: стола у неё не было, мы с ней жили вдвоём и тесно, и до стола руки не доходили.
Мы с Олегом расписались двенадцатого апреля, а через неделю он перевёз к нам свои вещи. И первое, что он сделал в этой квартире, – вот этот стол.
Настя пришла из школы в четвёртом часу, бросила рюкзак в коридоре и остановилась на пороге.
– А это что.
Сказала ровно, без вопросительного знака.
– Стол, – Олег выпрямился и вытер ладонь о штанину. – Тебе. Я ещё лампу привезу, у нас на работе хорошая есть, на струбцине.
– Мне не надо. Я на подоконнике привыкла.
А она перешагнула через сумку с инструментом и закрыла за собой дверь. Аккуратно, без хлопка. Вот это я запомнила: хлопком было бы легче.
Олег постоял и собрал отвёртки.
– Ничего, – сказал он. – Привыкнет.
С Настиным отцом мы развелись шесть лет назад. Максим уехал в посёлок, это два часа отсюда автобусом, сошёлся там со Светой. У них двое: Ромке четыре, Вике два. И дочь он забирал на новогодние каникулы и иногда на неделю летом. Всё остальное время нас было двое: я да она.
Олег унёс сумку с инструментом в коридор и стал мыть руки.
Работаю я в ателье, подшиваю и перешиваю. С Олегом мы знакомы три года, и все три года я не звала его домой – встречались, как школьники, в кафе у автовокзала. Всё ждала, когда дочь подрастёт и поймёт.
Познакомила зимой. Настя тогда сказала: «Нормальный». А в апреле, когда он занёс в прихожую первую коробку, нормальные слова у неё закончились.
Вечером я жарила картошку.
– Настя, накрывай.
И она вышла и достала из шкафа две тарелки. Две вилки. Две кружки. Третью, синюю, Олегову, сняла с сушилки и убрала на верхнюю полку, туда, где стоит парадный сервиз, который мы не достаём.
Я вытерла руки о фартук, открыла шкаф и поставила синюю кружку обратно на стол.
– Нас трое.
– Я в комнате поем, – сказала Настя.
– Ужинать будем за столом, – сказала я. – Втроём. Это не обсуждается.
– Тогда я не буду ужинать.
И ушла. И дверь опять притворила тихо.
Олег сел, придвинул к себе сковородку.
– Ир, ты не дави на неё.
– Я не давлю. Я говорю, как будет.
– Ей четырнадцать. Она у тебя всю жизнь одна была, а тут я. – Он взял ту самую синюю кружку и покрутил в руках. – Мне бы тоже не понравилось.
– И что теперь, мне из своей кухни выходить?
– Не выходить. Подождать.
Я согласилась ждать. И даже вслух пообещала.
Ждать пришлось три недели. За три недели она успела не здороваться с ним по утрам, называть его «он» и «этот», выключить свет в ванной, когда он там брился, и каждый вечер уносить тарелку к себе – потому что я, дура, сама сдалась и разрешила.
А в субботу, семнадцатого мая, я поднялась с работы на свой этаж и увидела на площадке у мусоропровода его сумку.
Сумка была рабочая, брезентовая, и внутри лежала чистая форма. Олег работает в аварийной бригаде водоканала, сутки через трое, и форму эту я стирала ему накануне сама. И вот теперь она стояла боком у стены, на брезенте темнело мокрое пятно, и рядом кто-то стряхивал пепел. Тут же были его резиновые сапоги и ящик с инструментом.
Я занесла всё в квартиру в три захода. Олега дома не было: он с утра уехал к брату в гараж, и раньше ночи его ждать не приходилось.
И руки у меня тряслись, я вымыла их под краном, прежде чем идти к дочери.
– Настя.
Она вышла в наушниках, один вынула.
– Что.
– Это ты вынесла?
– Ну я. – Она пожала плечом. – Он же всё равно приходит грязный. Я подумала, ему в коридоре удобнее.
– На площадке. Где мусор.
– Ты сама ворчала, что от его сапог в прихожей не пройти, – сказала она.
Вот эта её манера меня и добивала: она никогда не кричала. А говорила она спокойно, как учительница, у которой всё сходится.
Я достала таз, положила в него форму и поставила таз в ванну.
– Стирать будешь сама. Руками. И повесишь так, чтобы к его смене высохло.
– Я не буду, – сказала она в стену.
– Будешь. Или я иду к бабе Зине и рассказываю ей, как ты вещи мужа на лестницу выносишь.
Настя постояла над тазом. А потом взяла порошок.
Зинаида Петровна – это мать Максима, живёт от нас через две остановки, и Настя ходит к ней каждое воскресенье: блины и разговоры про то, какой у неё замечательный папа. Больше пугать мне было нечем.
– Он у нас до осени или насовсем? – спросила она в воду.
– Насовсем.
– А если я не хочу?
– Настя, ты не хочешь есть с нами за столом. Не хочешь стол в комнате. Не хочешь здороваться. Ты вообще чего-нибудь хочешь, кроме как чтобы всё вернулось назад?
Она возила куртку по дну таза и не отвечала.
– Как было – не станет, – сказала я. – Папа не вернётся. У него дома двое маленьких.
– Это ты так думаешь.
Я забрала у неё телефон и убрала в свою сумку.
– На неделю.
– Ты за него, да? – Она обернулась от ванны.
– Я за то, чтобы в моём доме чужие вещи не выкидывали на лестницу.
– Вещи не чужие. Чужой тут он.
Это она сказала мне вслед. И вода в ванной шумела до полуночи.
Форму она отстирала плохо, я потом перестирывала в машинке и вешала на балкон уже за полночь. Олег вернулся к тому времени, ничего не спросил, а утром только посмотрел на балкон и на закрытую Настину дверь.
– Ир.
– Молчи, – сказала я. – Просто молчи, пожалуйста.
В понедельник, уже в цеху, мне позвонила Зинаида Петровна.
– Ты чего ребёнка без телефона оставила? Она у меня вчера полдня ревела, я ей свой телефон дала, она папе звонила.
– И что папа?
– А что папа. Отец есть отец. Сказал, потерпи.
– Потерпеть – что?
– Ой, я в чужие дела не лезу. – Она помолчала. – Она у меня, между прочим, на автобус денег просила. К нему поехать. Я не дала, не бойся.
– Спасибо и на этом.
В руках у меня было чужое пальто с оторванной подкладкой, и я это пальто зачем-то прижала к себе.
– Зинаида Петровна, а вы не подумали мне позвонить? Сначала?
– А чего звонить. Ты у нас сама всё решаешь.
Через неделю телефон я вернула. Ещё через две у бабы Зины был день рождения, и она позвала внучку, а меня попросила привезти торт. Я привезла.
Лучше бы я оставила его на пороге.
Стол у неё накрывали в комнате, на раздвижном. Народу было немного: сама Зинаида Петровна, её сестра, племянник с женой и Настя. Я собиралась отдать торт и уехать, но меня усадили, налили компот, и разговор пошёл про огород.
И Настя сидела рядом с бабушкой, и я видела, что она весь вечер чего-то ждёт.
Дождалась она второго тоста.
– Я летом к папе перееду, – сказала она так, чтобы услышали все. – Насовсем, наверное.
За столом стало тихо. Я поставила стакан.
– Насть, ты в девятый класс здесь идёшь.
– А я переведусь, – сказала она и посмотрела на бабушку.
– Переводиться будем, когда я решу.
– Правильно девочка говорит, – Зинаида Петровна положила племяннику салата, не глядя. – При отце девке лучше, чем при чужом мужике за столом.
– Он ей не чужой. Он мой муж.
– Муж-то твой. А дочь чья?
И сестра её засмеялась, будто хорошо пошутили. Я почувствовала, как у меня горят уши, и стала считать про себя до десяти, чтобы не встать и не уйти сразу.
– Да и Максим то же говорит, – сказала Зинаида Петровна и наконец на меня посмотрела. – Перебесится, говорит, мать, и всё на место встанет.
Вот тут я до десяти не досчитала.
– Что значит перебесится?
– Ну а что. Поживёт и поймёт, что чужой человек – он чужой и есть.
– Он это когда говорил? – Я отодвинула стакан.
– Да с весны говорит. Как узнал, что вы расписались.
– Кому говорил? Вам?
– И мне. – Она пожала плечом точно так же, как её внучка. – И Насте.
Я повернулась к дочери.
– Настя. Папа тебе так сказал?
А она молчала и ковыряла вилкой салат. Я спросила ещё раз, спокойно, потому что от спокойного голоса ей всегда было хуже, чем от крика.
– Он сказал, ты одумаешься, – выговорила она. – Сказал, потерпи немного, она его сама выгонит.
– И ты поэтому вынесла его вещи на площадку?
– И поэтому тоже.
Жена племянника засуетилась и стала предлагать всем чай.
Я встала.
– Настя, одевайся, поедем.
– У бабушки день рождения!
– Одевайся.
Она встала, а вся эта родня смотрела на меня так, будто я пришла к ним с обыском. Зинаида Петровна поднялась тоже, с половником в руке.
– Ирина. Ты в такой день ребёнка из-за стола выдёргиваешь?
– Зинаида Петровна, вы Максиму передайте. – Голос у меня всё-таки сел, и я его выправила. – Пусть приедет и сам скажет дочери, что он не вернётся. Своим ртом, не вашим. А то у меня ребёнок с апреля ждёт того, чего не будет, и за это меня же и наказывает.
– Ты бы постыдилась при людях.
– Я при людях и говорю. Вы же при них ей это обещали.
В автобусе Настя сидела у окна и не поворачивалась. А я всю дорогу думала одно: я эти два месяца воевала не с дочерью. Дочь мне честно передавала то, что ей велели передать.
Дома я позвонила Максиму.
– А что я должен ей говорить? – сказал он. – Она у меня плачет в трубку.
– Правду. Что ты женат, что у тебя двое, что мама у неё одна и живёт своей жизнью.
– Ты меня учить будешь? Я ей отец.
– Ты ей отец. Так побудь им.
Трубку он не бросил, а положил – мягко, как Настя дверь.
Он позвонил через неделю, четырнадцатого июня. Только не дочери. Мне.
– Настя мне пишет, что ты её выживаешь из дома, – сказал Максим. – Пишет, что он на неё орёт.
– Он с ней за два месяца десяти слов не сказал.
– Значит, врёт мой ребёнок?
– Значит, твой ребёнок делает то, что ты ему подсказал.
А Настя стояла в дверях кухни. Она слышала весь разговор, потому что я говорила при ней нарочно.
– Максим, она в мае вынесла его вещи на лестницу. Сумку с чистой формой поставила у мусоропровода, на неё люди пепел стряхивали. Это она тоже сама придумала?
– Ребёнок защищается.
– От кого? Он к ней в комнату ни разу не зашёл.
– Я её заберу, – сказал он. – Через суд. Ей четырнадцать, её спросят, с кем она хочет жить.
– Спросят. – Я села на табуретку. – Максим, а ты хоть представляешь, куда ты её заберёшь? У тебя две комнаты и двое маленьких.
– Разберёмся.
– Нет уж, давай сейчас.
Я посмотрела на дочь. Она стояла, скрестив руки, и лицо у неё было довольное – первый раз с апреля.
– Мам, ты сама выбирай, – сказала она. – Или он уедет, или я к папе.
Олег в это время чинил кран в ванной. Он вышел с разводным ключом в руке, послушал и сказал:
– Ир. Хочешь, я поживу у брата. До сентября. Мне не тяжело.
– Нет.
– Ир.
– Я сказала – нет.
И тогда я взяла телефон обратно.
– Максим, слушай сюда. Забирай. Завтра приезжай и забирай. До конца августа.
В трубке помолчали.
– В смысле – на всё лето?
– На всё лето. Дочь у тебя жить просится. Вот пусть и попробует, каково это – не в гостях.
– У нас тесно, – сказал он.
– Значит, потеснитесь. Или скажи дочери сам, что места нет.
Согласился он быстро. Слишком быстро для человека, у которого тесно, – я это тогда отметила и забыла.
Настя стояла белая.
– Насовсем?
– На лето.
– А ты приедешь? – Голос у неё дрогнул.
– Первого сентября ты пойдёшь в школу. До этого – нет.
Сумку мы собирали на том самом столе, который она не признавала. Я складывала футболки, а она стояла рядом и вдруг спросила, брать ли зимнюю кофту. Я сказала: бери, вечера холодные. Больше мы ни о чём не говорили.
Ночью Олег не спал, я слышала.
– Ир, ты уверена?
– Нет.
– Может, до конца июня и хватит.
– Не хватит. – Я лежала и смотрела в потолок. – Она два месяца делала всё, чтобы ты ушёл из этого дома. И ей за это ничего не было, потому что я всё время думала: она ребёнок, ей тяжело. А ей и правда тяжело. Только легче от того, что я уступаю, ей не становится.
– А если она тебя не простит?
– Значит, не простит.
Он больше не спрашивал.
А Максим приехал в воскресенье к полудню, посигналил снизу и наверх не поднялся. Настя обулась, взяла сумку и у порога обернулась.
– Ты меня отдаёшь, да?
– Я тебя отпускаю к папе. Ты этого и хотела.
Дверь она и в этот раз закрыла тихо.
Я постояла в коридоре, послушала, как машина отъезжает от подъезда. В квартире было слышно холодильник – и всё. Я вымыла три кружки и поставила их на стол рядом, синюю в середину. Плечи опустились сами, будто с них сняли доску, которую я держала на весу с апреля.
Первые звонки были бодрые. Она рассказывала про реку, про то, что у Ромки есть самокат, что Света печёт булки с корицей и приносит с работы.
А в июле звонки стали другие.
– Мам, я с ними целый день одна.
Это было пятого числа, в субботу, часов в девять вечера. Голос у неё был не капризный, а усталый, и от этого мне стало нехорошо.
– С кем – с ними?
– С Ромкой и Викой. Света в пекарню вышла, у неё смены по двенадцать часов. Папа на пилораме до шести. Я утром встаю, кормлю, потом гуляем, потом обед.
– А спишь ты где? – спросила я.
– В проходной, на диване. Через меня все ходят.
Я позвонила Максиму в тот же вечер.
– А что такого? – сказал он. – Она старшая. Пусть привыкает с малышами возиться.
– Она к тебе в гости приехала.
– Она ко мне жить приехала. Ты же сама её отправила.
Крыть было нечем. Он положил трубку, а я осталась стоять у окна.
Позвонила сестра Галя. Она у меня старшая, всё знает лучше всех, и в тот раз, может, и правда знала.
– Ир, забери ребёнка. Она у него нянька за так. Ты слышишь меня вообще? Своя дочь – в няньках.
– Слышу.
– Так забери.
– Она там три недели, Галь. А дома она всю весну выживала отсюда моего мужа, и ей за это ничего не было.
– Она ребёнок.
– И этот ребёнок твёрдо знает: мать за ним всегда приедет.
Олег в тот вечер вернулся со смены, поел и сказал от раковины, не оборачиваясь:
– Ир, привези её. Я к брату уеду на пару недель, пусть она пока дома побудет, отойдёт.
– Не надо.
– Мне правда не тяжело.
– Тяжело мне, – сказала я. – Если ты сейчас уедешь, она получит ровно то, что ей папа обещал. И всю жизнь будет знать, как это делается.
И он вытер руки, посмотрел на меня и ушёл спать.
Двенадцатого июля, в субботу, в час дня, у меня в цеху зазвонил телефон.
– Мам. – Она плакала. – Мам, забери меня. Я на автостанции.
Я вышла на улицу, за угол, где машинок не слышно.
– Как ты там оказалась?
– Пешком дошла. Мам, у меня на билет не хватает, тут до города дорого. Ты приедешь? Ты приезжай, я тут посижу на лавке, я подожду.
– А малыши на ком?
– Дома, со Светой, у неё сегодня выходной. Я потому и ушла, что выходной. Меня в другой день и не выпустят.
Я уже прикидывала, успею ли на четырёхчасовой автобус. Сумку с плеча так и не сняла.
– Настя, а папа знает, что ты ушла?
– Он на работе. Мам, я больше не могу, я тут не гость, я тут вместо Светы. Ты меня забери, я буду нормально, я его трогать не буду, я даже здороваться с ним буду.
И вот тут она сказала то, после чего я поставила сумку на землю.
– Ты же всё равно приедешь. Ты за мной в лагерь на второй день приехала. И от папы на новогодних забирала раньше. Ты всегда приезжаешь.
Я стояла у стены ателье, на солнце, и слушала, как моя дочь плачет за сто с лишним километров.
– Не приеду, – сказала я. – Останешься до конца августа, как договаривались.
– Мама!
– Иди обратно. Прямо сейчас иди, а то он тебя искать будет.
– Ты меня ненавидишь?
– Я тебя люблю. Поэтому и не приеду.
Она бросила трубку. А я тут же набрала Максима и сказала, чтобы ехал на автостанцию, дочь сидит там на лавке одна. Он матерился и говорил, что у него смена до шести. Я сказала: тогда позвони Свете, она дома, пусть дойдёт до автостанции. И добавила, что смена у меня тоже, а ребёнок сейчас не у меня, а у него.
И он её забрал.
Потом она не звонила девять дней. Я звонила сама, она брала трубку и молчала, а я говорила в пустоту: про погоду, про соседкины шторы, про то, что абрикосы подешевели.
Олег пришёл со смены на другой день, послушал мой рассказ до конца и сказал только одно:
– Я бы не смог.
– Я знаю.
Тридцатого августа Максим привёз её к подъезду и наверх опять не поднялся.
Она вошла, поставила сумку, разулась и сразу пошла мыть руки. Загорелая, вытянувшаяся за лето. Вечером села с нами за стол и поела, и Олег ей ничего не сказал, и она ему ничего не сказала, и так мы просидели весь ужин.
Уроки в сентябре она стала делать за тем столом. Тетради на нём лежат до сих пор, и лампа на струбцине там же. Спасибо за него не прозвучало ни разу.
По имени она его так и не называет. «Он», «твой Олег». А про то лето говорит: «когда ты меня отдала». Сказала три раза за зиму, и каждый раз ровно, без крика – она вообще не кричит.
Максим не звонил ей с сентября. Ни на её день рождения в ноябре, ни на Новый год. И каждый вечер она клала телефон экраном вверх рядом с тетрадями. Это я ей устроила, я знаю.
Зинаида Петровна встретила меня в магазине у кассы и отвернулась к витрине. Галя говорит, что я сломала ребёнка и что она бы так не смогла.
А в марте, в субботу, я пришла с работы, и на кухонном столе лежали три билета в аквапарк, на один день, на нас троих. Она копила на наушники с ноября, с обедов и с подарка на день рождения, я знала про эту копилку.
Настя вышла из комнаты, посмотрела на меня и молча ушла обратно.
Она просила забрать её домой – а я оставила её там до конца августа. Правильно ли я поступила?
Третью кружку она теперь достаёт сама. Ставит с самого края стола, но достаёт.
Платить будем ты и я, а по факту квартира твоей матери? Нет, оформляйте на меня