Нина пересчитывала проценты в тетрадке. Старая тетрадь, в клеточку, мамина ещё. На обложке маминой рукой выведено «Расходы». Внутри — мамины столбики до девяносто восьмого года, а дальше Нинины. Она вписала новую строчку: «Вклад. 980 000. Ставка 4,1. За год — 40 180».
Олег стоял в дверях кухни с телефоном у уха.
— Да я говорю, решим вопрос. Жан, ну чего ты. Это же не чужие деньги, это семейные считай. Я с Ниной поговорю.
Нина закрыла тетрадь. Не подняла головы.
Он зашёл, положил телефон на стол.
— Слышала?
— Слышала.
— Жанка готова свою половину уступить. По-родственному, недорого. Восемьсот просит, хотя дача все полтора стоит.
— А почему она вдруг.
— Деньги нужны. Машину хочет. — Олег открыл холодильник, достал кефир, отпил из пакета. — Нин, ну это же подарок просто. Дача целиком наша станет. Внукам.
— У нас нет внуков.
— Будут.
Нина смотрела на тетрадь. На мамину надпись.
— Олег. Это мамины деньги. Это наследство.
— Ну так и я о чём. В семью же вложим, не на сторону.
Семья. Он всегда так говорил. В семью, по-семейному, мы же одно. И всякий раз это значило: его сестра, его родители, его дача в Раменском. А Нина — приложением.
Они прожили двадцать два года. Познакомились на заводе, она в плановом отделе, он в снабжении. Квартиру брали в ипотеку в Подольске, выплачивали двенадцать лет, каждую копейку складывали в эту вот тетрадь. Тянули вместе, ровно. Нина не жаловалась.
Дача досталась Олегу с Жанной от родителей. Пополам — как по закону. Старый щитовой дом, шесть соток, яблони, которые сажал ещё свёкор. Олег ездил туда каждые выходные с апреля по октябрь. Жанна — когда хотела. И вела себя там так, будто весь участок её. Привозила своих, жарила шашлык, оставляла гору посуды, уезжала. Не убрав.
— Жанка опять банку с огурцами забрала, мою закрутку, — сказала однажды Нина.
— Ну она же сестра. Чего ты считаешь.
Считала. Нина всё считала. В этом был её способ держаться. Цифры не врут, цифры не обижают, цифры просто стоят в столбик.
Мама её говорила: деньги в семье общие. Нина выросла на этой фразе. Мама всю жизнь складывала всё в одну тумбочку, и отец брал оттуда, и Нина брала. Общая тумбочка, общая жизнь.
Только мама ещё говорила вторую половину, которую Нина почему-то забыла. «Общие — это когда оба кладут. А когда один кладёт, а другой берёт — это уже не общее, это его».
Эту половину Нина вспомнила не сразу. Лет через пять.
А пока — наследство пришло. Мама умерла зимой, тихо, во сне. Оставила вклад и однушку в Туле, которую Нина продала — две с половиной тогда взяли. Сложила к вкладу. Получилось около миллиона. Положила на депозит в Сбере, на своё имя. Личное наследство — она это знала, ей в банке менеджер сама объяснила, между делом: «Это ваше, наследство не делится».
Нина тогда кивнула и ничего не сказала Олегу. Просто запомнила.
— Так что насчёт дачи? — Олег поставил кефир. — Восемьсот. Остаётся ещё двести у тебя, на что хочешь.
— Я подумаю.
— Чего тут думать-то.
— Я подумаю, Олег.
Думала она долго. Месяц.
И за этот месяц поняла одну вещь, которую раньше старалась не видеть. Даже если они выкупят Жаннину половину. Даже если дача станет на сто процентов их. Жанна всё равно приедет. Всё равно поставит свою машину поперёк дорожки, всё равно нажарит шашлык, заберёт банки, оставит посуду. Потому что для Жанны эта дача — родительская, родовая, её. И никакой документ это не изменит. Бумага сменит фамилию в Росреестре. А не поведение.
Нина сказала это вслух за ужином. Спокойно, без нажима.
— Олег. Я не буду выкупать долю.
Он отложил вилку.
— В смысле.
— В прямом. Купим мы её половину или нет — Жанна как ездила хозяйкой, так и будет ездить. Я заплачу восемьсот тысяч, а ничего не изменится. Только у меня денег не станет, а у Жанны — машина.
— Ты чего несёшь. Дача наша будет.
— Дача и сейчас наполовину наша. И что? Ты хоть раз сказал ей про банки? Про посуду?
— Это мелочи!
— Для меня не мелочи. Я двадцать лет за ней мою.
Олег встал. Заходил по кухне.
— Нин, это родительское. Это память. Ты что, не понимаешь.
— Понимаю. Это ваше с Жанной родительское. А деньги — мои мамины. И я их не отдам на то, чтоб купить себе право и дальше мыть за твоей сестрой.
Тишина. Олег смотрел на неё.
— Жадная стала, — сказал он наконец. — Мать-то поди тоже копила, копила.
Нина не ответила. Встала, убрала тарелки. Помыла. Вытерла руки.
С того ужина в доме поселилась прохлада. Не скандалы — хуже. Молчание. Олег ездил на дачу один. Возвращался, рассказывал, какие яблоки, какая Жанна молодец, привезла рассаду. Нина слушала, кивала. Денег не трогал — они лежали на её имени, он не мог. Но напоминал. Часто.
— Деньги-то лежат, обесцениваются. А могли бы в дело.
— Лежат, — соглашалась Нина.
— Это же наши деньги, чего ты как чужая.
Наши. Опять это слово. Нина открывала тетрадь, вписывала проценты. Ставка падала. Сорок тысяч в год, тридцать восемь, тридцать пять. Инфляция съедала больше, чем приносил вклад. Нина видела это в цифрах.
Шли годы.
Сын у них так и не родился — не получилось, она давно перестала ждать. Зато был Артёмка, сын Жанны. Племянник. Когда он поступал в институт в Москве, жить было негде — Жанна с мужем в Рязани, общага не светила. Нина тогда сказала Олегу: пусть у нас поживёт, комната есть. Олег отмахнулся — мол, неудобно, парень взрослый. А Нина настояла. Артёмка прожил у них три года. Нина его кормила, гладила рубашки, совала пятёрку «на метро». Он звал её тётя Нина и единственный из всей родни говорил спасибо.
Артёмка выучился, устроился аналитиком в фирму, снял квартиру. Уехал. Но звонил. Раз в месяц, без повода. Спрашивал, как тётя Нина, как давление.
Прошло почти пять лет с того ужина.
Депозит Нина перекладывала каждый год, на новый срок. Сумма стояла почти на месте — проценты добавлялись, инфляция съедала. На бумаге был миллион сто. А на деле — куда меньше. На однушку в Подмосковье уже не хватало, как пять лет назад. На машину — разве что подержанную. Деньги превращались в воздух, пока лежали.
Олег это знал. И в очередной раз, осенью, завёл старую песню — но по-новому.
— Жанка дачу продавать хочет. Целиком. Свою половину и мою заодно, говорит, неподъёмно содержать. Покупатель есть. Полтора миллиона за весь участок.
Нина подняла голову от тетради.
— И?
— И за мою половину мне семьсот пятьдесят. — Олег помолчал. — Нин. Давай так. Ты добавь свои, и выкупим Жанкину долю прямо сейчас, у неё под покупателя. Тогда дача целиком наша, продаём сами, не отдаём чужим. Это же память.
Вот оно. Опять. Через пять лет — то же самое, только теперь дачу хотят продать чужим, и это давит сильнее.
— Сколько Жанна за свою половину просит теперь?
— Тоже семьсот пятьдесят.
— У меня нет семисот пятидесяти свободных, Олег. У меня миллион сто, и это всё, что от мамы. Если я отдам семьсот пятьдесят — у меня останется триста пятьдесят. На старость. А дача — пополам с Жанной, которую мы потом будем уговаривать не продавать.
— Так выкупим — и не пополам!
— Выкупим — а через год ты захочешь дать Артёмке на свадьбу. Или Жанне на что-нибудь. Это всё уйдёт. В семью. — Нина закрыла тетрадь. — Я мамины деньги в эту воронку не положу.
Олег сел напротив. Открыл рот. И — забыл, что хотел сказать. Сидел, смотрел на тетрадь, шевелил губами и молчал.
— Ты… — начал он и не закончил.
Нина встала. Поставила чайник. Выключила. Поставила обратно. Руки были ровные.
На следующий день она поехала в банк. В отделение на проспекте, где её знали. Записалась к менеджеру заранее.
Подруга её, Тамара, всю жизнь проработала бухгалтером, последние годы перед пенсией — в банке, в том самом отделении. Они дружили двадцать лет, с того же завода. Тамара и подсказала, ещё месяц назад, за чаем:
— Нинка, ты деньги-то держишь как дура, прости. На депозите под четыре процента, когда инфляция семь. Ты их теряешь каждый день. Раздели хоть. Часть — себе на счёт, который не тронуть. Часть — Артёмке, раз он тебе как сын.
— Как это — Артёмке.
— А так. Переведи и переведи. Твои деньги — твоё право. Хочешь Олегу, хочешь племяннику, хочешь на кота.
— У меня нет кота.
— Заведи, — засмеялась Тамара.
Нина тогда отмахнулась. А теперь сидела в банке у менеджера и говорила ровным голосом:
— Закрываю депозит. Часть переведу на накопительный счёт на своё имя. Остальное — переведу человеку. Безвозвратно, для меня вопрос решённый.
Менеджер — молодая, в синем пиджачке — уточнила:
— На накопительный без карты? Чтоб расход только по заявлению?
— Да. Чтоб никто не лез. И справку дайте, что наследственное, на всякий случай.
Перевела Артёмке триста пятьдесят тысяч в тот же день. Позвонила.
— Тёмка. Я тебе перевела денег. На ипотеку, на первый взнос. Ты ж хотел квартиру.
На том конце пауза.
— Тётя Нина… вы что. Я не возьму.
— Возьмёшь. Это мои мамины деньги, моё право. Я хочу — тебе. Мама бы одобрила, она тебя любила.
— Я… спасибо. Я отдам.
— Не отдашь. Это подарок. И матери своей пока не говори.
Остальное — семьсот с лишним — перевела на счёт без карты, на своё имя. Чтоб лежало. Чтоб никто, включая её саму в слабую минуту, не сунул в чужую воронку.
Дома сказала Олегу прямо, за тем же столом.
— Олег. Дачу с Жанной решайте как хотите. Хотите — продавайте, хотите — нет. Моих денег там не будет.
— Ты… ты их потратила?!
— Я ими распорядилась.
— На что?! — Он привстал. — На что, Нина?!
— Часть — себе на старость. Часть — подарила.
— Кому подарила?! — Голос пошёл вверх. — Двадцать два года вместе, а ты за спиной?! Это семейные деньги! Я тебе ипотеку выплачивал!
— Ипотеку мы вместе выплачивали. Из общей тетради. — Нина не повысила голоса. — А это — мамино. И ты пять лет называл его «нашим», но брать-то собирался ты. Класть никто не клал. Мама говорила: общее — это когда оба кладут.
Олег стоял, тяжело дыша. Потом сел. И начался второй ход — Нина его узнала, она много раз видела это в других.
— Нин… ну прости. Я погорячился. Слушай. — Он потянулся через стол, накрыл её руку своей. — Давай вернём как было. Не надо ни дачи, ни денег. Я ж не из жадности. Я ж для семьи. Хочешь — забудем про дачу совсем. Пусть Жанка продаёт. Хочешь, в отпуск съездим? На море. Давно не ездили.
— Это не извинения, Олег. Это испуг.
— Какой испуг, ты чего.
— Ты пять лет давил. А сейчас, когда денег нет — сразу море. Раньше ты про море не вспоминал.
— Нина…
— Я не злюсь. — Она убрала руку, мягко. — Я правда не злюсь. Я просто наконец вижу.
Жанна позвонила через два дня. Кричала в трубку, Нина держала телефон на отлёте.
— Ты совсем?! Артёмке?! Это родительские деньги по сути, мы семья, а ты сыну моему милостыню?! Да как ты!
— Жанна. Это мамины деньги. Не родительские твои. Мои мамины. И Артёмка мне как сын — он три года у меня жил, ты забыла?
— Да я… да мы… верни ему скажи, пусть вернёт!
— Не вернёт. Это подарок.
Положила трубку. Открыла тетрадь. Вписала: «Артёму — 350 000. Себе на счёт — 760 000». Подвела черту.
Развелись они через полгода. Без драмы. Квартиру в Подольске разменяли — пополам, поровну, как ипотеку и платили. Олег уехал к Жанне в Рязань, к даче поближе. Дачу они так и не продали — покупатель сорвался, а нового не нашли. Стоит пополам. Олег ездит туда один, говорят, яблони не обрезает, заросло всё.
Нина сняла однушку в Подольске, недалеко от старого дома. Маленькую, светлую. Счёт лежит, не тронутый — проценты подняли, теперь побольше. Тамара зовёт её к себе в Серпухов, рассаду делить. Нина ездит. Полет грядки, пьёт чай на веранде, привозит банки своих огурцов — никто их у неё больше не забирает.
Артёмка взял ипотеку. Квартиру в Москве, маленькую, на окраине, в Бирюлёво. Прислал Нине фотографию ключей на ладони.
«Тётя Нина, заезжайте на новоселье. Вы первая. На кладбище к бабе Тоне съездил, цветы отвёз».
Нина прочитала. Прочитала ещё раз.
Позвонила соседка снизу — у неё кошка окотилась, котят пристраивает.
— Нин Сергевна, не возьмёте? Серенький один, ласковый.
Нина подумала.
— Несите.
Вечером она сидела на кухне новой квартиры. Котёнок спал у неё на коленях, серый, маленький. На столе лежала мамина тетрадь.
Нина открыла на чистой странице, разгладила ладонью. Написала сверху: «Расходы».
Под ним, первой строкой: «Корм — 329. Лоток — 410».
Подвела ровную черту и закрыла тетрадь.
– Какое отношение к этой квартире имеет твоя дочь? – спросила Ирина