Оля подняла бокал с морсом и сказала громко, на весь стол:
— Спасибо, Серёжа. Ты нас с Лёвкой просто спас. Триста тысяч — это же не шутки, мы бы до осени не выкарабкались.
Наташа держала ложку в салате и ждала, что кто‑нибудь спросит: какие триста тысяч. Никто не спросил. Свекровь кивнула, как кивают хорошей новости, которую слышат уже по второму разу. Дядя Витя потянулся за холодцом, Лёва засмеялся и добавил, что теперь платёж как у людей, а не как удавка.
Под столом Серёжина рука накрыла её кисть и сжала. Крепко, без слов. Не «прости», а «не сейчас».
Наташа положила ложку.
— Тамара Ивановна, а соль где?
— Да перед тобой стоит.
— А, вижу. Спасибо.
Свекрови в тот день исполнилось семьдесят, гостей было четырнадцать человек, и все четырнадцать сидели и жевали, и никому не показалось странным, что жена узнаёт про триста тысяч из тоста.
Наташа три года ездила на работу двумя автобусами. Сначала двадцать шестой до Ленина, потом четвёртый до промзоны, и между ними двенадцать минут на остановке, где навес есть, а толку от него нет. Зимой поднималась в пять. Не в полшестого, не в пять пятнадцать — в пять, потому что иначе двадцать шестой уйдёт, следующий через двадцать две минуты, и на планёрку она не успеет.
В марте она посчитала в телефоне: за три года на проездных ушло сто двадцать тысяч. Показала Серёже.
— Ну вот видишь, — сказал он тогда. — Машина сама себя отработает.
Копили конкретно. Не «на будущее», не «на всякий случай». На машину. Наташа даже смотрела определённую — «Солярис» пятнадцатого года у мужика с Автозаводской, восемьсот девяносто. У неё в заметках был список из трёх вариантов: пробег, кто хозяин, менялось ли масло, где красили. Накопили пятьсот двадцать. Оставалось год, максимум полтора.
Права она получила ещё в техникуме, потом два года ездила на отцовской «шестёрке». Отец умер, машину продали, чтобы закрыть его кредит. С тех пор восемнадцать лет она была пассажиром.
— Ты за руль‑то сядешь? — спрашивала свекровь каждый раз, когда речь заходила о накоплениях.
— Сяду. Инструктора возьму, вспомню.
— Ну возьми, возьми.
Домой из гостей ехали на такси. Серёжа всю дорогу листал телефон, будто там срочное. У подъезда сказал:
— Наташ. Давай без сцен.
— Я и не собиралась.
Ключ в замок вошёл с первого раза, что бывало редко, замок заедало с зимы. Она разулась, повесила куртку, сняла бусы и положила в жестяную коробку из‑под печенья, где у неё лежала вся бижутерия.
Серёжа стоял в проходе.
— Ну скажи что‑нибудь.
— Когда ты им отдал?
— В начале мая.
— Какого числа?
— Наташ, ну какая разница.
— Мне разница. Какого числа?
— Второго. Или третьего.
Второго мая они ходили в торговый центр, и Наташа не взяла себе кроссовки за четыре двести, потому что «сейчас каждая копейка на счёт». Она это помнила, потому что кроссовки были хорошие и она потом ещё дважды заходила на них смотреть.
— Понятно.
— Что понятно? У них ставка почти двадцать, рефинансироваться не могли, у Лёвки просрочка висела. Их бы к осени из квартиры выставили. Двое детей, Наташ.
— Их бы не выставили.
— Ты откуда знаешь?
— Я знаю, как это работает. Чтобы забрали квартиру, надо не платить три месяца и чтобы долг был больше пяти процентов от её цены. У них двадцать тысяч просрочки при квартире за четыре миллиона.
Он помолчал.
— Ну хорошо. Не выставили бы. Но им было тяжело.
— А мне легко.
— Тебе легко, да. Ты в тепле сидишь, у тебя всё есть.
— У меня двадцать шестой автобус.
— Полчаса потерпеть, господи.
— Час пятьдесят в одну сторону.
Мать Наташи умерла четыре года назад и оставила ей триста двадцать тысяч на вкладе. Половина ушла на похороны и памятник, остальные сто шестьдесят Наташа сама, никто её не заставлял, положила в общее — на машину. Сказала тогда: мама бы одобрила, она всегда говорила, что женщина без колёс как без рук.
Про эти деньги в семье не вспоминали. Как будто их и не было никогда.
Наташа вспомнила через два дня, за завтраком.
— Серёж. Там мамины были.
Он жевал бутерброд.
— Где мамины?
— В тех трёхстах. Там мамины сто шестьдесят.
— Так они ж давно в общем котле.
— Вот я и говорю. Мамины сто шестьдесят ушли на ипотеку твоей сестры.
Он положил бутерброд на край тарелки.
— Ты сейчас будешь считать, кто чей рубль внёс? Мы тринадцать лет вместе.
— Я не считаю. Я спрашиваю, почему мне не сказали.
— Потому что вот поэтому. Вот из‑за этого разговора.
Он встал, долго возился в коридоре с ботинками, хлопнул дверью. Наташа доела его бутерброд, потому что выбрасывать было жалко.
Оля позвонила в конце июня. Голос у неё всегда был такой, будто её только что приятно удивили.
— Наташенька, солнышко, ты не занята? У меня к тебе просьба. Мне доставку привезли, а ребята до квартиры не поднимают, только до подъезда. Сушильная машина. Поможешь занести? Серёжа на работе, Лёвка в рейсе.
— Какая сушильная машина?
— Обычная. Ну которая бельё сушит. Поставлю на лоджию, будет красота, а то в квартире сушишь — сырость, дети кашляют.
— Сколько стоит?
— Ой, недорого. Сорок девять по акции, я месяц за скидкой следила. Наташ, ты приедешь? Она в подъезде стоит, украдут же.
— Не украдут. Тяжёлая.
— Вот и я про то же — тяжёлая! Мне одной не поднять. Ты же в десяти минутах живёшь.
Наташа посмотрела на свои тапки. Правый разошёлся по шву ещё в феврале, она его подшивала.
— Оль. А с платежами как?
— Ты не представляешь, как мы вздохнули. Двадцать три вместо тридцати восьми.
— А сколько платить осталось?
— Два года всего! Раньше‑то нам казалось — не вылезем, а теперь как аренда.
Два года. Наташа стояла в коридоре и смотрела на свой тапок.
— Ладно. Иду.
Коробка стояла между лифтом и мусоропроводом, огромная, в плёнке. Оля сбежала со второго этажа, обняла Наташу.
— Ты золото. Давай, я снизу, ты сверху.
Подняли. Дотолкали по коридору до лоджии. Оля болтала без остановки: дети уехали в лагерь на вторую смену, Лёвка обещает надбавку, осенью хочется ещё посудомойку.
Из комнаты был виден новый диван. Угловой, серый, с подушками.
— Диван когда взяли?
— В мае. Старый развалился, у него пружина вылезла, ребёнку в ногу впилась. Наташ, ты чего такая? Устала?
— Устала. Сколько диван стоил?
Оля выпрямилась.
— Тридцать восемь. А что?
— Ничего. Просто спросила.
— Ты из‑за денег, что ли? Наташ, Серёжа сам предложил. Я даже не просила, он позвонил и сказал: Олька, я помогу. Он мне брат. Родной.
— А я ему жена.
— Ну вот и я говорю: вы семья, у вас всё общее. Тебе‑то эти деньги куда? Вы двое в своей квартире, детей нет, оба работаете.
Наташа взялась за ручку двери.
— Чай не будешь? У меня конфеты хорошие.
— Не буду. Мне на автобус.
— Какой автобус, ты пешком ходишь!
— Мне в другую сторону.
Свекровь позвонила через неделю. Просто так она не звонила никогда, только с делом. Дело было такое: в ванной подтекает смеситель, Серёжа обещал в субботу, пусть возьмёт ключ на десять и прокладок штук пять.
— Передам.
— И ещё, Наташ. Ты не обижайся, но я скажу. Оля мне звонила расстроенная. Говорит, ты у неё в квартире мебель по ценам считала.
— Я спросила, сколько диван стоил.
— Ну зачем? Зачем тебе чужой диван?
— Затем, что я из‑за этого дивана в пять утра встаю.
Свекровь вздохнула так, что стало слышно, как она отодвинула от себя чашку.
— Наташенька. Ну какая тебе машина. Тебе‑то зачем машина, ты всё равно водить боишься. Ты права в техникуме получила и с тех пор ни разу за руль не села. Будешь во дворе на неё любоваться? У нас Люська купила, три месяца постояла, потом продала с убытком. А у Оли дети. Дети, Наташ. Ты подумай, что важнее.
Наташа смотрела на календарь на дверце холодильника, где были обведены дни, когда смена начинается в семь. Таких дней в июле было четырнадцать.
— Тамара Ивановна, я не боюсь.
— Ну не боишься, не боишься. Я разве спорю. Прокладки не забудь. Пять штук.
Вечером она сказала Серёже:
— Твоя мать считает, что я боюсь водить.
— А ты не боишься?
И вот тут стало ясно, что это не мнение свекрови. Это общее, семейное, обкатанное. Сидели где‑то на кухне без неё и решали: Наташке машина не нужна, она всё равно не сядет, а Ольке платёж душит.
— Ты им это сказал?
— Я сказал, что ты восемнадцать лет не ездила. Это факт.
— Ты сказал это, когда решал, куда деть наши деньги.
— Наши деньги я в том числе заработал.
— В том числе.
Он развернулся к ней всем корпусом.
— Слушай. Хочешь — через год дам на машину. Премия будет, Ольга частями отдаст. Купим тебе твой «Солярис». Только сначала походи к инструктору, занятий десять. Справишься — вложимся.
— Если справлюсь.
— А что тут обидного? Логично же. Сначала проверим, потом деньги тратить.
Наташа достала из шкафа жестяную коробку, вынула всё на кровать. Серёжа смотрел.
— Ты чего делаешь?
— Разбираю.
Там были мамины серёжки с гранатом и мамино кольцо. И цепочка, которую Серёжа подарил на десятую годовщину, тоненькая, почти детская. Серёжки и кольцо она отложила отдельно. Цепочку убрала обратно.
Инструктора нашла по объявлению на подъезде. Ринат, «Логан» с дублирующими педалями, тысяча восемьсот за занятие. Взяла десять, заплатила восемнадцать тысяч с карты — те деньги, что откладывала на зубы.
Первое занятие — круги по площадке за автосервисом. Ринат сидел рядом и повторял одно:
— Не суетись. Ты руль не души, он не убежит. Вот так. Красота.
Присказка у него была на всё. Заглохла на подъёме — красота, будет наука. Чуть не сшибла конус — красота, конусу не больно.
На третьем занятии выехали в город. Она прошла от Автозаводской до кольца, встала на светофоре, тронулась без рывка.
— Всё, ты водитель. Не Шумахер, но зачёт. Осталось наглости добрать.
— Мне сорок четыре.
— И что? Наглость с годами только крепчает.
Серёже она не говорила. Ставила занятия на утро, до смены. Вставала в полшестого, ехала на площадку, потом на завод.
Восьмого августа Оля позвонила Серёже, и Наташа слышала из кухни весь разговор, потому что он стоял в коридоре и говорил громко.
— Как сгорела? Оль, гарантию смотрела? Так неси в сервис. Что значит не берут? Ты её как ставила?
Потом пришёл на кухню.
— У Ольки сушилка сдохла. Месяц отработала.
— Как?
— Поставила на лоджию, а там духота. И конденсат некуда девать, шланг она не подключила, бак не выливала. Всё внутри. Не гарантийный случай, ремонт двадцать тысяч.
Наташа домыла кастрюлю, поставила на сушилку. Обычную, металлическую, за триста рублей с рынка.
— И что теперь?
— Просит помочь. Двадцатку.
— У нас нет двадцатки.
— У меня есть на карте.
Она вытерла руки.
— Серёж. Я в субботу еду смотреть машину.
Он не сразу понял.
— Какую машину?
— «Гранту». Пятнадцатого года, пробег сто тридцать. Просят четыреста восемьдесят.
— У нас нет четырёхсот восьмидесяти.
— У меня есть триста три.
Молчание. Он сел на табурет.
— Откуда?
— Двести двадцать — то, что осталось после твоей сестры, я их перевела на свой счёт ещё в мае. Тридцать восемь — серёжки и кольцо, сдала в комиссионку на Пушкина. Сорок пять — с апреля веду отчётность двум ИП по вечерам.
— Ты мне не сказала.
— Ты мне тоже.
— Триста три — это не четыреста восемьдесят.
— Сто семьдесят одобрили в кредит. Двадцать четыре процента, три года, платёж шесть семьсот. Заявку я подавала в июле.
Он смотрел на неё, как смотрят на фокусника, у которого не заметили, куда делась карта.
— Ты за моей спиной кредит взяла?
— На своё имя. Из своей зарплаты.
— Это семейный долг! И машина, между прочим, тоже общая будет.
— Общая. И кредит общий, если что. Я в бухгалтерии двадцать лет, Серёж, я знаю, как это делится.
— И тебе нормально?
— Мне нормально. Триста тысяч тоже были общие.
В субботу Ринат поехал с ней смотреть. Согласился за две тысячи — «а чего, дело хорошее».
Полез под днище, постучал, прошёлся толщиномером, который принёс в сумке. Сказал: правое крыло красили, но не битое, где‑то притёрли. Торговался двадцать минут, снял пятнадцать тысяч.
Четыреста шестьдесят пять. Договор подписали на капоте, деньги она перевела со счёта двумя платежами. Хозяин отдал два ключа, сервисную книжку и запаску из гаража.
— Ну, садись. Домой сама поедешь.
— Ринат Маратович, а вы как?
— А я на автобусе. Мне тут двадцать шестой прямо до дома.
Одиннадцать километров она шла минут сорок. Дважды заглохла на светофоре, один раз ей посигналили. На въезде во двор чуть не задела бордюр, но не задела. Встала между соседской «Нивой» и баками, заглушила и посидела минуту, не убирая руки с руля.
Вечером оформила ОСАГО — девять тысяч. В четверг поставила на учёт.
Серёжа не разговаривал четыре дня, потом заговорил как ни в чём не бывало, попросил погладить рубашку.
Свекровь позвонила в среду.
— Наташа. Мне Оля сказала, ты машину взяла.
— Взяла.
— В кредит?
— Частично.
— Что ж ты нам не сказала? У Лёвки друг машинами занимается, посмотрел бы.
— Мне посмотрели. Инструктор. Я езжу, Тамара Ивановна. С июля.
Пауза.
— Ну, раз у тебя машина. Мне в четверг в поликлинику к десяти. На автобусе три пересадки, я не доеду.
— В четверг я работаю.
— Так возьми отгул. Один раз.
Наташа держала телефон плечом, руки были в перчатках, она отмывала противень.
— В субботу отвезу. Куда надо, туда и отвезу.
— В субботу поликлиника закрыта.
— Тогда попросите Олю, у неё муж с машиной.
— Лёвка в рейсе.
— Тогда такси. Триста рублей.
— Ты меня, значит, на такси отправляешь.
— Я вас в субботу отвезу.
Свекровь положила трубку не прощаясь.
В конце августа Оля пришла сама, без звонка, с пакетом яблок.
— Наташенька, я мириться.
— А мы ссорились?
— Ну, напряжение было. Я яблок принесла, с дачи у нас урожай.
Сели на кухне. Оля покрутила чашку, сказала, что сушилку в итоге починили за семнадцать, Серёжа дал двенадцать, остальное сами.
— Он дал двенадцать?
— Ну да. Ты не знала?
— Не знала.
Оля быстро заговорила о другом: дети вернулись из лагеря загорелые, Лёвке обещают надбавку, платёжик маленький, дышать можно.
Наташа отнесла чашку в раковину.
— Оль. У меня машина за четыреста шестьдесят пять, из них сто семьдесят кредит под двадцать четыре процента. Платёж шесть семьсот. Бензин четыре тысячи. Страховка девять. Всё сама.
— Так я на бензин скинусь, если что.
— Ты триста тысяч не хочешь скинуть?
Оля поставила чашку на блюдце.
— Это Серёжины деньги были.
— Это три года моих двух автобусов.
— Знаешь, если так считать, то у нас все всем должны. Ты бы на моём месте тоже взяла.
— Я бы на твоём месте отдала.
— Мы отдаём!
Наташа обернулась.
— Оль. Мне в мае сказали, что вас из квартиры выставят. А ты в мае диван за тридцать восемь купила. Просрочка была, а диван был.
Оля собрала пакет — тот самый, с яблоками.
— Я, пожалуй, пойду.
— Иди.
— Яблоки заберу, ты всё равно не ешь.
— Забирай.
Серёжа узнал в тот же вечер, Оля позвонила ему, пока он ещё шёл с завода.
— Ты ей про диван сказала?
— Сказала.
— Зачем? Ну какое тебе дело до её дивана?
— Такое, что мне соврали.
— Никто тебе не врал! Просто не всё рассказывали!
— Это одно и то же.
Он сел, стянул один ботинок, второй не стал.
— Ты понимаешь, что ты всех против себя настроила? Мать в обиде, Ольга плачет, у меня телефон на работе разрывается.
— А в мае у тебя не разрывался.
Он поднял голову.
— Ты мне это до конца жизни будешь припоминать?
— Не знаю. Может, до середины.
Он усмехнулся. Не зло, устало.
— Наташ. Я иначе не мог. Она сестра. Отец умер, я за старшего. Мать мне тогда в больнице сказала: смотри за Олькой.
— А за мной кто тебе велел смотреть?
— Ты взрослая. Ты сильная. Ты всегда сама.
Вот на этом её и накрыло. Не за столом у свекрови, не когда рука под столом. Ты всегда сама. Тринадцать лет ей это говорили как похвалу.
Она взяла с полки ключи, вышла, спустилась, села в машину. Никуда не поехала, просто сидела. Потом завела и объехала квартал три раза, медленно, как на площадке у Рината.
В начале сентября свекровь упала в ванной. Ушиб бедра, гипс не нужен, нужен покой и чтобы кто‑то приносил еду.
Наташа отвезла её на снимки в понедельник, взяв отгул. Всю дорогу свекровь молчала, держала сумку на коленях. У шлагбаума сказала:
— Ты аккуратно едешь.
— Стараюсь.
— Люська вон в столб влетела на второй месяц.
— Я не Люська.
Дома Наташа поправила ей подушку под ногой, подложила плотнее, чтобы не съезжала. Свекровь смотрела в потолок.
— Наташ. Ты на меня зла?
— Нет.
— А что ж ты такая ровная? Раньше ты то смеялась, то расстраивалась. А теперь не подберёшься к тебе.
— Я вам компот в термосе привезла.
— Наташ. Ты не думай про Серёжу плохо. Он же ещё в феврале сказал, что Ольке поможет. Мы с ним тогда и решили. Он потом полгода мучился, как тебе сказать.
Наташа закрутила крышку термоса.
— В феврале.
— Ну да. Он мне и на лекарства второй год даёт, по восемь тысяч. Ты не знала?
— Не знала.
— Вот. Он не жадный. Он просто не говорит ничего, весь в отца.
В феврале они с Серёжей за ужином обсуждали, брать «Солярис» осенью или ждать весны. В феврале она распечатала объявление и положила под магнит на холодильник, а он сказал: хорошая, только пробег уточни.
— Тамара Ивановна, вам ещё что‑нибудь?
— Свет выключи. И в четверг приедешь?
— Приеду.
Через две недели Серёжа принёс десять тысяч и положил на стол, придавив солонкой.
— Вот. Ольга отдала.
— Это тебе. Не мне.
— Наташ, я тебе даю. У тебя кредит.
— У меня кредит на сто семьдесят, я его сама плачу. Тридцать три платежа осталось.
Он постоял и убрал деньги в карман.
— Ты меня наказываешь.
— Нет.
— А что тогда?
Наташа раскладывала продукты: масло в дверцу, творог на полку, картошку в ящик под мойкой.
— Я просто больше не складываюсь. Коммуналку пополам, продукты пополам, остальное у меня своё, у тебя своё. Хоть всё сестре отдай, я не спрошу.
— Мы что, соседи теперь?
— Мы муж и жена с раздельными деньгами. Так полстраны живёт.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громко. Через полчаса вернулся, встал в проходе.
— А если мне так не подходит?
— Тогда скажи.
Он не сказал.
На работе её стали просить подвезти. Ирина Павловна ей была почти по пути, до Заводской.
— Наташа, а сколько?
— Да ничего, Ирина Павловна. По пути же.
В машине пахло чужими духами и мокрым асфальтом с коврика, и Ирина Павловна всю дорогу рассказывала про зятя, который не работает. Наташа кивала и следила за левым рядом.
Двадцатого сентября она вышла утром и увидела на левом крыле царапину. Длинную, до грунта, — кто‑то во дворе цепанул и уехал.
Она обошла машину дважды, присела, потрогала пальцем.
В сервисе сказали: покрасить крыло полностью — четырнадцать тысяч. Или взять баллончик за пятьсот и подкрасить самой, только будет видно.
Она поехала в автомагазин. Продавец спросил код цвета, она достала документы из бардачка, он посмотрел и выдал баллончик — серебристый, металлик.
Вечером во дворе Наташа вымыла крыло, вытерла насухо, заклеила края скотчем, как показывали в видео. Встряхнула баллончик, он загремел шариком на весь двор. Пшикнула с двадцати сантиметров, тонким слоем.
Получилось не идеально. С двух шагов не видно, с одного — видно, что подкрашивали.
Серёжа вышел с мусорным пакетом, остановился на крыльце.
— Ну как, замазала?
— Замазала.
— Всё равно видно.
— Видно.
Она сняла скотч, скатала в комок, сунула в пакет. Убрала баллончик в багажник, к запаске, и захлопнула крышку. Потом взяла тряпку и стала оттирать пальцы. Краска въелась в подушечки, мелкая, серебристая, и не сходила.
Уезжаю. И больше не приеду без приглашения, — теща говорила, складывая вещи