– Мама Плотникова? Заберите ребёнка, – сказала женщина в трубку. – Я его третий раз с собой в кабинете запираю.
Я стояла в коридоре садика с чужими сандалиями в руках.
– Простите, а вы кто?
– Зоя Петровна, воспитатель продлёнки, четвёртая школа, – сказала она устало. – Продлёнка у нас до трёх, Елена Андреевна. А сейчас без двадцати четыре.
Я стала объяснять, что смена у меня до семи.
– Я это от вас третий раз слышу, – перебила она. – А сегодня он у меня спросил, можно ли ему домой самому. На двух автобусах. Маршрут знает наизусть. Ему семь лет.
Я села на низкую банкетку, на которой мы переобуваем малышей, и пообещала, что придумаю.
Наш дом в Северном приписан к четвёртой школе. Своей в микрорайоне пока нет, обещают открыть к двадцать шестому году, а до тех пор детей возят в старый район: тридцать пять минут на двух автобусах, с пересадкой у рынка. Утром Саньку отвозил Паша, по дороге на хлебокомбинат. Обратно – как хочешь.
Уроки у первого «Б» кончались в половине первого. Продлёнка работала до трёх. Моя смена в садике «Ромашка» шла с двенадцати до семи. Пашин фургон возвращался на комбинат в начале восьмого.
Школа работала в две смены, и вахтёрша сидела там до девяти. Между тремя и восемью в нашей жизни была дыра. И в этой дыре сидел семилетний человек.
В сентябре мы затыкали её чем могли. Две недели Санька катался с отцом в кабине хлебного фургона, пока на комбинате не устроили проверку и Паше не влепили выговор. Три недели меня подменяла сменщица Тома, а потом сказала: «Лен, у меня свои двое, я больше не могу». Заведующая Алла Юрьевна на первую смену меня не поставила.
– Очередь до января, – объяснила она. – И в группу его не приводи. У нас проверки, посторонним детям нельзя.
Оставалась Вера Степановна, Пашина мать. Она жила на Первомайской, в пяти минутах от четвёртой школы, в двушке на третьем этаже.
В субботу, двадцать восьмого сентября, мы поехали к ней на дачу в Ольховку. Мы туда ездили каждую субботу с апреля по октябрь, шестой год подряд: Паша работал, а мы с Санькой носили воду.
Свекровь была в теплице с шести утра. Когда мы приехали, она катила тачку с навозом по доске, положенной через грядку, и на повороте придержала её бедром. У крыльца стояли два ведра картошки, накрытые газетой.
– Пашка! Стойки привёз? – крикнула она из-под плёнки. – Среднюю совсем повело, я её кирпичом подперла.
Паша полез в багажник за трубами, а я пошла за ней в теплицу. Там было душно и пахло тёплой землёй. Она обрывала нижние листья у помидоров, быстро, двумя руками, и складывала их в ведро.
– Вера Степановна, у меня к вам просьба, – сказала я. – Большая.
– Ну.
– Забирайте Саньку из продлёнки. В три. И держите до восьми. К восьми я успеваю. Четыре дня в неделю, в среду Паша дома. Школа от вас в пяти минутах.
Она не разогнулась. Только руки остановились.
– Лена, мне шестьдесят шесть лет, – проговорила она, глядя в грядку.
– Я знаю.
– У меня давление двести на сто было в июле, я «скорую» вызывала. Справка дома на холодильнике под магнитом, приезжай почитай, если не веришь.
Я ответила, что верю и что читать не пойду.
– Значит, и не проси.
Она выпрямилась и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Ногти у неё были тёмные от земли.
– Я своих двоих одна поднимала, – сказала она. – Без бабок, без нянек. Отца вашего не стало, Пашке девять было, Лидке четыре. Я в прачечной в две смены стояла. И никто мне никого не забирал.
– Так времена были другие.
– Времена одинаковые, – она подняла ведро с листьями. – Просто я своё отработала, а вы своё нет.
За плёнкой было слышно, как Паша стучит железом по железу. Я попросила её хотя бы подумать до конца недели.
– Я подумала, – сказала свекровь. – Нет.
Она вынесла ведро к бочке и там, у бочки, обернулась.
– Картошку берёте? Я вам два ведра отобрала, вон у крыльца, мелкую отбросила.
– Сколько?
– Семьсот. Своим по триста пятьдесят за ведро, не обижайтесь. Моя без химии.
На рынке ведро картошки стоило триста. Я это знала точно, потому что покупала её каждую пятницу.
Свекровь вытряхнула листья в бочку, вытерла руку о фартук и протянула её за деньгами.
Я подняла оба ведра и отнесла их к сараю.
– Мы на рынке возьмём, – сказала я. – Там триста.
Она посмотрела на меня спокойно, как смотрят на покупателя, который не сошёлся в цене.
– Берите, берите, – кивнула она. – Только там польская, водянистая.
Домой мы ехали в пятом часу, Санька спал на заднем сиденье. Паша сказал: «Ну не может она, чего ты. Возраст». Я не ответила.
А в среду Санька пошёл к ней сам.
Второго октября Паша подменял заболевшего напарника и был на маршруте. Тома в этот день выйти не смогла. Я стояла в группе, у меня было двадцать три ребёнка.
Санька вышел с продлёнки в три, дошёл до Первомайской и позвонил в бабушкину дверь. Он был там сто раз и знал, что звонок надо давить долго.
Я забрала его от вахты в восемь, и уже дома, в прихожей, он рассказал мне сам, не снимая портфель.
– Мам, я к бабе Вере ходил.
– Один?
– Ну да. Тут же близко, – он дёрнул плечом.
Я села на пуфик и стала расстёгивать ему куртку, потому что руки надо было чем-то занять.
– И что она сказала?
– Что ей некогда. Дала мне пряник и сказала: иди в школу, там продлёнка.
– А ты?
– Я пошёл, – он посмотрел на меня и добавил: – Только продлёнка уже кончилась, и я у вахты сидел.
Он подумал и сказал ещё одно:
– Мам, а у бабы Веры кто-то был. Я слышал, там девочка смеялась.
Я позвонила ей в десятом часу, когда Санька уже лёг.
– Приходил, – сказала свекровь. – Я его не звала, Лена. Я его не звала, заметь.
– Он семилетний. Он шёл один через два квартала.
– Так это ты его отпустила, не я.
Я спросила, кто у неё был.
– Врач был, – ответила она после паузы. – Из поликлиники, давление мерил.
Про девочку я спрашивать не стала. Я тогда просто не поверила самой себе.
В четверг я ещё раз просила у Аллы Юрьевны первую смену, уже почти жалобно. Она развела руками и повторила: «Январь». В тот же день по дороге домой я купила в ларьке у рынка дешёвый шнурок и заказала копию ключа от квартиры. Я думала, что повешу ему ключ на шею и научу ездить самому: на двенадцатом до рынка, там пересесть на шестой.
Ключ я домой принесла, а на шею ему не повесила. Он до сих пор лежит у меня в ящике с нитками.
В субботу, пятого октября, я на дачу не поехала.
– Как не поедешь? – спросил Паша, стоя в дверях с ключами от машины. – Она пирог поставила.
– Езжай один. Я буду искать человека.
Он не сразу понял, о чём я.
– Какого человека?
– Который заберёт твоего сына из школы. Платного.
Он постоял, посмотрел на меня и уехал один.
А я написала от руки объявление и наклеила его на столб у школьных ворот и на стенд у второго подъезда на Первомайской, в двадцати метрах от свекровиных окон: нужен человек, забирать первоклассника из четвёртой школы в три, кроме среды, оплата ежемесячно.
За неделю мне позвонили три женщины. Первая, услышав про восемь вечера, сказала, что у неё муж и своя стирка. Вторая просила двенадцать тысяч, «потому что это, девушка, полный рабочий день». Третья позвонила в среду и попросила разрешения сначала посмотреть на мальчика в школьном дворе.
А свекровь позвонила мне в тот же субботний вечер. Ей уже рассказали про объявление.
– Ты чего людей смешишь? – начала она. – Ты чужой тётке ребёнка отдашь?
– Отдам.
Она выдохнула в трубку так, что стало слышно.
– А мне, значит, не доверяешь.
– Вам я доверяла, Вера Степановна. Вы отказались.
Она бросила трубку, через минуту перезвонила и добавила, что я нахальная и что Пашка мог бы найти себе жену получше.
Через неделю Санька сказал мне про Настю.
В пятницу, одиннадцатого октября, я забрала его от вахты в восемь. Мы шли к остановке, он тащил портфель на одном плече и рассказывал про черепаху в живом уголке.
– Мам, а баба Вера теперь Настю водит.
Я остановилась посреди тротуара.
– Какую Настю? – переспросила я.
– Из второго «А». Она её в раздевалке за руку взяла, и они пошли. Баба Вера мне помахала.
– Когда это было?
– Сегодня, – он подумал. – И вчера. И в среду.
Я присела перед ним на корточки и стала спрашивать спокойно, как спрашивают про уроки: каждый ли день, во сколько, где.
– Каждый, – сказал Санька. – Она их у гардероба на скамейке ждёт. У неё сумка такая, в клетку.
На другой день, в субботу, я поехала не в Ольховку, а на Первомайскую. Я знала только, что девочку зовут Настя и живёт она в том же доме, раз бабушка водит её пешком.
Я нашла её мать у второго подъезда. Она вешала на дворовую сушилку постельное бельё, а на бортике песочницы сидела девочка в жёлтой куртке.
– Извините, вы Настина мама?
– Юля, – сказала она и переложила прищепки в другую руку. – А вы?
– Я невестка Веры Степановны из тридцать шестой квартиры.
Она обрадовалась. Она правда обрадовалась.
– Ой, повезло вам с ней. Мы её на руках носить готовы.
Я спросила, что именно она делает.
– Забирает Настю после уроков и держит до семи, четыре дня, – Юля перекинула через верёвку наволочку. – В пятницу я сама успеваю, а в остальные я в две смены, у нас в магазине по-другому не бывает. Кормит своим супом, гуляет с ней во дворе, уроки проверяет.
Я спросила, сколько они ей платят.
– Восемь тысяч в месяц. Мы ещё за свет ей зимой подбрасываем, но это уж мы сами, по-человечески. Я в агентстве спрашивала: там двести рублей в час, считайте сами. Дешевле по знакомству нигде не найдёте.
– А давно она у вас?
– С первого сентября, – Юля наконец обернулась ко мне. – Она сама предложила, ещё в мае. Подошла тут, у подъезда, и говорит: с сентября могу взять девочку, у меня как раз время освободится.
Я смотрела на белые наволочки.
Ровно столько уходило у нас каждое пятое число. «Маме на лекарства» – так это называлось у нас дома, и переводил Паша матери эти деньги с апреля девятнадцатого года.
Значит, она могла. С трёх до семи, четыре дня в неделю. Не своего внука – чужую девочку. За деньги.
И ещё одно. В апреле я сама позвонила ей и обрадовала: Саньку взяли в четвёртую школу, ту, что у неё под окнами. А в мае она пошла к Юле.
Я поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Свекровь открыла в халате, в квартире пахло куриным бульоном.
– Ты одна? – удивилась она. – А Пашка где?
– На смене, подменяет. Вера Степановна, я к вам по делу.
Она провела меня на кухню. На дверце холодильника, под магнитом в виде клубники, висела та самая справка.
– Возьмите второго, – сказала я. – Настю и Саньку вместе. Они из одной школы, из одного гардероба. Скажите цену, я заплачу.
Она вытерла руки о полотенце и села к столу. Я села напротив.
– Не возьму.
– Настю можете, а его нет? Почему?
Она разгладила халат на коленях.
– Настя тихая. А твой на голове стоит.
– Вера Степановна.
– Ну хорошо, – сказала она и посмотрела мне прямо в лицо. – Чужому человеку я работаю. За работу мне платят. А тебе я мать. Мать в няньки не наймёшь.
– То есть будь я вам чужая, вы бы взяли, – сказала я.
– Будь ты мне чужая, ты бы у меня в мае в очереди стояла.
Я задала последний вопрос: а деньги, которые Паша переводит ей пятого числа, они за что?
– Это сын матери, – сказала свекровь. – Это ни за что. Это по-родственному.
Она встала проводить меня и в коридоре кивнула на ящик у стены.
– Помидоры возьмёшь? Крупные, по двести.
Помидоров я не взяла.
Дома я села на кухне с телефоном и стала листать переводы назад.
В воскресенье, тринадцатого октября, Санька уснул в девять, и мы с Пашей остались на кухне. Матери он переводил с нашей общей карты, и все переводы до одного были у меня в приложении. Я положила телефон перед ним.
– Смотри. Пятое апреля девятнадцатого года. Пятое мая. Пятое июня. Дальше листай сам.
Он листал долго, потом отодвинул телефон.
– И что?
– Двадцать тысяч на билеты к морю в прошлом сентябре. Стиральная машинка в позапрошлом году, рассрочку мы за неё до июня платили. Дрова на дачу, семена, насос. Ты все эти годы каждую субботу с апреля по октябрь в её теплице, а в отпуск мы не ездили, потому что позапрошлым летом перекрывали крышу.
– Мать мне вчера звонила, спрашивала, чего ты к ней приезжала. Я не знал, что ответить, – сказал он. – Она мать, Лена. При чём тут деньги.
– Подожди. Теперь её сторона. Два лета Санька жил у неё в Ольховке, и мы за это привозили продукты и платили ей за свет: «Вы же понимаете, дети едят». В двадцать первом, когда я выходила из декрета, она месяц водила его в садик и взяла за это пять тысяч за беспокойство. Картошку она нам продаёт дороже, чем она стоит на рынке. Ты помнишь, чтобы твоя мать хоть один раз сделала нам что-нибудь бесплатно?
Он не ответил.
– Я не стала складывать, сколько это вышло за все эти годы, – сказала я. – Мне не надо этого знать. Я и так посчитала главное: мы платим ей ровно столько, сколько стоит нянька. А няньки у нас нет.
Паша потёр лицо ладонями.
– Мне было девять, когда отца не стало, – сказал он. – Она в прачечной в две смены, я в продлёнке до семи, а потом один дома до девяти. Я эти деньги не за услугу перевожу, понимаешь? Я их вообще ни за что перевожу.
– Я понимаю.
– Я мать на счётчик не поставлю.
– Паша, твой сын в среду стоял у её двери. Один. Она дала ему пряник и сказала: иди в школу. А за той дверью в это время смеялась Настя из второго «А», которую она забрала в три и держала до семи. За те же деньги, что ты ей переводишь.
Он поднял голову.
– Что?
Я рассказала ему всё: и про май, и про Юлю, и про «мать в няньки не наймёшь». Он выслушал и сказал только: «Ясно».
А потом я сказала то, что не собиралась говорить вообще никогда.
– И я не из доброты ей возила, Паша. Я откладывала. Я все эти годы думала: она нам пригодится, когда Санька в школу пойдёт. Я себе бабушку покупала. В рассрочку. А в октябре мне выставили счёт и объяснили, что рассрочка была не за это.
Он молчал, глядя на телефон.
– Я нашла человека, – сказала я. – Таисия Павловна, из второго подъезда, ты её знаешь, она тридцать лет в школьной столовой отработала. Она позвонила по объявлению в среду и в четверг сама пришла к школе смотреть на Саньку. Столько же, сколько твоя мать берёт с Юли, только держать будет до восьми, а не до семи. Кормит своим супом, гулять во двор выводит. Я вчера на обратном пути сидела у неё на кухне полтора часа. Она начинает в понедельник.
– Столько же, – повторил Паша.
– Столько же. И живёт она в том же доме, что твоя мать.
Я взяла телефон, набрала Первомайскую и нажала громкую связь: я хотела, чтобы Паша слышал каждое слово, и её, и моё. Он дёрнулся, но не встал.
– Да? – сказала свекровь.
– Вера Степановна, это Лена. Слушайте меня, пожалуйста, я скажу один раз. Пятого ноября восемь тысяч вам не придут. И дальше не придут. На билеты к морю в сентябре мы больше не доплачиваем.
В трубке было слышно, как у неё работает телевизор.
– Ты чего это, – сказала она.
– Саньку с понедельника забирает Таисия Павловна из второго подъезда. Если вам нужны деньги, вы можете назвать мне цену, как назвали Юле. У нас теперь по прайсу, Вера Степановна. Как у вас.
– На старуху счёт выставляешь? Родной матери?
– Вы своё отработали, вы сами так сказали. А мы своё оплатили. Пятого числа, каждый месяц, с девятнадцатого года.
– Пашка! – крикнула она. – Пашка, ты где?!
Паша взял телефон со стола и снял громкую связь.
– Я тут, мам, – сказал он. – Я к тебе в теплицу с девятнадцатого года по субботам ездил. Больше не приеду. Кому платить за стойки, ищи сама. И ещё, мам. Санька к тебе больше не придёт. Ни в три, ни в какое другое время.
Она говорила ещё долго. Он слушал, глядя в пол, и дважды повторил: «Нет, мам». Потом положил телефон экраном вниз и ушёл в комнату.
Я осталась стоять у стола. В доме напротив зажигали свет, окно за окном, и было слышно, как в трубах гудит вода. Ладони у меня были тёплые. И мне впервые за месяц не хотелось ни считать, ни объяснять, ни звонить никому обратно.
В понедельник в три Саньку у гардероба ждала баба Тася.
С четырнадцатого октября жизнь вошла в колею, и это оказалось почти обидно легко.
Таисия Павловна забирала его с продлёнки, кормила супом, потом они делали уроки и шли во двор до половины восьмого. Я приезжала около восьми, и он выбегал из подъезда в незастёгнутой куртке. Она выходила за ним и застёгивала его сама, уже на улице. Держала она его на час дольше, чем свекровь Настю, а брала столько же. А если считать с морем, с картошкой по её цене и с Пашиными субботами, чужая женщина обошлась нам дешевле собственной бабушки.
Пятого ноября перевод не ушёл. Свекровь молчала три дня, потом позвонила и сказала, что у неё кончились лекарства.
– Вера Степановна, у вас Настя, – ответила я.
Она положила трубку.
Четырнадцатого ноября Саньке исполнилось восемь. Я взяла отгул, позвали двух мальчишек из класса, я испекла шарлотку. Бабушка не пришла. Она передала через Пашу пакет с яблоками и просила сказать: пусть на здоровье.
– А баба Вера почему не пришла? – спросил Санька вечером, когда мальчишек развели по домам.
– Она занята.
– Она с Настей?
Я сказала, что не знаю. Он больше не спрашивал, но яблоки не тронул, и они месяц пролежали в ящике на балконе.
В конце ноября позвонила тётя Клава, свекровина сестра. Она говорила минут двадцать, я не перебивала.
– Ты мать без лекарств оставила, – сказала тётя Клава. – Она у нас в семье никогда ни у кого ничего не просила. У меня Оксанка каждый месяц носит и не считает, и не спрашивает, за что. На то и дети.
– А детей её вы из школы забираете?
– При чём тут это? Это совсем другое.
От неё же я узнала, что стойки в теплице в октябре ставил наёмный мужик из Ольховки и взял дороже, чем свекровь рассчитывала.
По родне пошло, что невестка отобрала у матери сына и посадила старуху на голодный паёк. Лида, Пашина сестра, написала мне два сообщения. Я не ответила ни на одно.
Пятого декабря я была свободна и приехала за Санькой сама. Мы столкнулись у школьных ворот. Свекровь стояла у калитки со своей клетчатой сумкой, а за руку держала Настю в жёлтой куртке.
Санька увидел её первым и замахал обеими руками, как машут поезду.
– Баба Вера! Баба Вера, у меня зуб выпал!
Она кивнула ему. Просто кивнула, не подошла и не улыбнулась, а потом отвернулась и повела девочку через дорогу. Я смотрела им в спины. Санька, кажется, ничего не понял и всю дорогу до автобуса показывал мне языком дырку в нижнем ряду.
А через две недели свекровь позвонила сама, вечером, ровным деловым голосом.
– Ладно, – сказала она. – Буду забирать. Обоих буду забирать, и твоего, и Настю. Только за десять.
Я смотрела в окно, как во дворе разворачивается мусоровоз.
– Место занято, Вера Степановна.
– Как это занято? Я же тебе говорю: согласна.
– У Таисии Павловны те же деньги, что у вас, и она моего сына кормит супом, а не пряником в дверях. Я её на вас не поменяю.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? – спросила она. – Ты его без бабки оставляешь.
– Это вы в мае сделали, – сказала я. – Я только посчитала.
Она сказала, что я камень и что она за Пашку будет молиться. И положила трубку.
Паша про мать со мной два месяца не говорил вообще. Слова своего он не сдержал: в конце декабря поехал в Ольховку один, без нас, и вернулся с двумя ведрами картошки в багажнике.
Он за них заплатил. Я не спросила сколько.
В конце мая Санька закончил первый класс с грамотой за чтение.
В июне мы отдали рассрочку за машинку и впервые за три года съездили на четыре дня к моей матери в Лужки. Санька научился там ловить пескарей и загорел до цвета кирпича.
За всю зиму и всю весну бабушка не позвонила ему ни разу. Настю она водит второй год, и Юля до сих пор считает, что ей повезло. К морю Вера Степановна собирается в этом сентябре на десять дней вместо трёх недель, на свои: тётя Клава сказала Паше, а Паша мне. Справка с июльским давлением, думаю, так и висит у неё под магнитом-клубникой.
Ещё в мае, когда мы шли от остановки домой, Санька спросил:
– Мам, а баба Вера теперь чья бабушка? Настина?
– Твоя, – сказала я.
Он посмотрел на меня снизу вверх, подумал и сказал: «Ага». И больше про это не спрашивал никогда.
Одного я, наверное, не стала бы делать – включать тогда громкую связь.
Стоило это того – или я слишком дорого купила себе спокойные вечера?
А ключ на дешёвом шнурке до сих пор лежит у меня в ящике с нитками. Санька им ни разу не открывал.
– Свет, а на что мы целых триста тысяч потратим? – спросил муж